Отель "Последний шанс" полностью

— Я не мстила, — продолжила Элеонора, и теперь в её голосе звучала лишь безжалостная ясность учёного, оглашающего результаты. — Месть бессмысленна и непродуктивна. Я… ставила эксперимент. Гипотеза была проста: можно ли было что-то изменить? Я не могла проверить это на них. Они были конечным результатом. Но я могла создать модель. Воссоздать условия с новыми переменными. Я собрала вас — «аватары» моего прошлого. Чтобы посмотреть.

Она снова впилась взглядом в Виктора.

— Что, если бы человек системы, винтик в бездушной машине, проявил бы иррациональное, нелогичное сочувствие? Вы сделали это, Виктор. Здесь, во время шторма. Ваша презираемая логика, соединённая с этим импульсом, спасла нас.

Её взгляд, холодный, как скальпель, переместился на Лину.

— Что, если бы художник, у которого украли не просто работы, а саму душу, не сломался, а нашёл в себе силы довериться? Вы показали Дэну своих монстров, Лина. Это был акт невероятной, почти самоубийственной смелости.

Она посмотрела на Дэна.

— И что, если бы музыка… та самая музыка… могла бы не убивать, а объединять? Ваша гитара сегодня, Дэн, дала нам всем голос. Она не была напоминанием о смерти. Она стала саундтреком к выживанию.

Элеонора замолчала. И впервые за весь этот монолог, за все эти недели, её идеальное самообладание дало трещину. Почти невидимую, как волос на стекле.

— Шторм дал мне ответ. Вы сделали всё правильно. Вы прошли тест. Вы выжили там, где они погибли. И знаете, что самое страшное я поняла в этот момент? — её голос дрогнул, всего на мгновение, но этого было достаточно. — Это ничего не меняет. Моё прошлое от этого не переписалось. Мой муж не вернулся с той прогулки. Мой сын не воскрес. Мой эксперимент… провалился. Я лишь с безжалостной скрупулёзностью чертёжника, выверяющего каждую линию, доказала самой себе то, что боялась признать все эти годы. Тогда, для них, спасения не было. И быть не могло.

Гнев в Лине умер. Окончательно. Она смотрела на Элеонору и видела уже не манипулятора, не монстра. Она видела… художника. Такого же, как она. Художника, который вместо холста и красок использовал живые, кровоточащие судьбы, чтобы создать одно-единственное, грандиозное и чудовищное по своей сути произведение. Инсталляцию, посвящённую абсолютной утрате. И та часть её души, что по ночам рисовала гротескных монстров, вдруг испытала жуткое, извращённое, тошнотворное понимание. Эта мысль ужасала её сильнее, чем любая ложь.

Виктор стоял как оглушённый. Весь его мир, построенный на причинах и следствиях, на логике и порядке, рассыпался в пыль. Он был не просто пешкой в чужой игре. Он был переменной в уравнении, которое с самого начала не имело решения. Он открыл рот, чтобы возразить, найти ошибку в её расчётах, опровергнуть, но его разум был пуст. Слов не было.

Слёзы текли по щекам Лины, горячие и беззвучные. Она не пыталась их вытирать. Она плакала не о себе. Она плакала о женщине, которая построила себе эту изысканную, безупречную тюрьму из чужих жизней только для того, чтобы навечно запереть себя внутри со своей болью.

Дэн, который был краеугольным камнем всей этой чудовищной архитектуры, единственным из них не проронил ни звука. Он сделал шаг вперёд.

Движения его были медленными, точными, лишёнными всякой суеты. Он подошёл к столу. Взял в руки медный медальон. Открыл его. Аккуратно, двумя пальцами, как хирург, извлёк крошечный, сложенный вчетверо и пожелтевший от времени клочок нотной бумаги. Он сжал его в кулаке. На мгновение показалось, что он раздавит его, сожжёт своей волей.

Затем он протянул пустой, раскрытый медальон Элеоноре.

— Вам это больше не нужно, — сказал он тихо. Голос его был ровным, без осуждения и без прощения. — Он не в этой коробочке. А песня… теперь она просто моя.

Элеонора опустила взгляд на пустой медальон в своей руке, на две пустые половинки, похожие на распахнутые в безмолвном крике створки раковины. И впервые за всё это время её идеальная маска исказилась судорогой подлинной, неприкрытой, уродливой боли. Она так сильно сжала пустой медальон, что острые края врезались ей в ладонь, но она, казалось, этого не чувствовала.

Трио молча развернулось и вышло из кабинета. Они пришли сюда как судьи, готовые вынести приговор. А уходили как молчаливые свидетели казни. Казни, которая свершилась много лет назад и с тех пор так и не закончилась.

После того как дверь в кабинет Элеоноры закрылась, звук был тихим, как опускающаяся на весы гирька, и окончательным. Никто не пошел к себе. Никто не искал убежища в своей комнате-созвездии, в своей личной, аккуратно очерченной пустоте. Ноги, лишенные воли, сами вынесли их в центр отеля, под зияющий провал открытого купола.