В одном из сборников попался нам отрывок из детской книги Житкова «Что я видел». Мне когда-то купили издание 1939 года. Но после войны, когда мы вернулись из эвакуации в Ленинград, ее среди вещей не оказалось, хотя по необъяснимой причине люди, поселившиеся в нашей комнате и пережившие в ней блокаду, не топили буржуйку ни книгами, ни пианино, ни даже мебелью. Весь скарб, включая продавленный диван (на нем спал не пришедший с фронта отец), ветхий платяной шкаф с отваливавшейся дверцей, кровать матери с блестящими шишечками и моя кровать, не годился даже для инсценировки горьковской ночлежки, но другие не имели и такого, и дома их, в отличие от нашего, были разбомблены. Книги (кстати сказать, подобранные с большим пониманием дела) стояли на открытой этажерке и дожидались нас. Житкова, повторяю, почему-то среди них не было. Скорее всего, он поехал с нами на Урал и там пропал.
Никогда нельзя угадать, какие сокровища могут храниться в большой американской библиотеке. В Миннесотском университете лежало без движения именно то, 1939 года, издание «Что я видел», присланное по обмену из Москвы. Запомнил я оттуда только прозвище героя «Алеша-почемучка» и с удивлением перелистал объемистое сочинение – путеводитель для ребенка по стране и по миру вещей. Алешу сопровождает мать, дура с кругозором ее четырехлетнего сына. На несколько лет эта книга осталась для Жени самой любимой; он бесконечно перечитывал ее.
Решив, что с русской грамотой все в порядке, я, как и собирался, показал Жене английские буквы. Начало шло со скрипом, но через три месяца он справился с основами дикой английской орфографии, стал с интересом читать заглавия разбросанных по всему дому книг и удивлялся, что немецкие слова не складываются для него в узнаваемое целое. Впрочем, он с голоса выучил название трехтомника братьев Гримм и по картинкам мгновенно угадывал известные ему сказки. Его способности к языкам можно было заметить уже тогда. Позже, видя его успехи во французском и испанском, многие говорили, что Женя пошел в меня. Увы, нет. Женя пошел в проезжего молодца. Чтобы овладеть языком, мне надо его выучить, а он хватал многое из воздуха. Пристрастившись впоследствии к опере, он мог прилично беседовать с итальянцами, а когда мне всерьез понадобился итальянский, я купил учебник, хотя слышал те же оперы, и не раз. К сожалению, если не иметь в виду карьеру филолога, переводчика или преподавателя (все равно на каком уровне), с языками нечего делать. Женя стал адвокатом, и языки ему, кроме как в путешествиях, не понадобились. Я, конечно, не имею в виду русский.
Мы слушали пластинку «Детский альбом» Чайковского – никакого энтузиазма, но случилось, что, гуляя вдоль реки, мы съели по банану и за неимением урны закопали шкурки в прибрежный песок. Женя прокомментировал: «Похороны куклы».
«Шехерезада» по местному радио. Женя хорошо понял программную музыку. Услышав, как бурлит море и идет сражение, он сказал: «Это кикимора нападает на людей», – реминисценция из пластинки «Аленький цветочек». Только отзвучала сюита, Женя выглянул в окно (дело было летом) и крикнул нашему соседу, его сверстнику: «Иан, я слушал „Шехерезаду“!» – «Ничего ты не слушал», – буркнул Иан и поехал дальше на своем велосипеде. Впоследствии его мать жаловалась, что подобные заявления травмируют ее ребенка.
На столе лежат три ложки или остались три дольки апельсина. Женя раскладывает их в определенном порядке и разыгрывает действие из «Трех медведей». А у соседки он пошел к столу и пересаживался со стула на стул, сопровождая свои действия цитатами из той же сказки. В летней школе детей повели в музей, где Женя впервые увидел вигвам. «Плохой дом, – пояснил он, вернувшись домой, – из соломы. Волк легко бы его сдул». Эта мысль так понравилась ему, что он долго сравнивал наш каменный домик с деревянными домами соседей – всегда в нашу пользу. Чуть позже он увидел печку, которую топят дровами (нашу, дачную, он, конечно, забыл): «Посмотри: вот зола», – сказал я. «Я знаю, – ответил он, – здесь спала Золушка».
Летом (пять лет и два месяца) Женя вдруг решил убрать свою комнату. Посмотрев на результат, он остался доволен: «Теперь комната стала без единого пятнышка, как пластинки у Джона». В той семье при наличии трех сыновей пластинки за десять лет служения и впрямь не стали грязней, чем были когда-то в магазине. И на ту же тему: «Хочу, чтобы белье было как Олин фартук». Оля – персонаж рассказа из «Родной речи». На развилке: «Давай я пойду сюда, а ты туда». Так поступают братья во многих сказках. На опушке лежит мертвая полевая мышь. Женя, не испытывавший никакого почтения перед смертью, кроме литературной, собирался на мышь наступить (чего бы я ему не позволил), а потом заметил: «Мышь, как в Дюймовочке» (там, правда, полумертвая ласточка и живая мышь, но ассоциацию я одобрил).
