Отец и сын, или Мир без границ полностью

Из всех каш Женя больше всего любил манную. Никин отец, главный кашевар, варил ее с тыквой, о присутствии которой легко было догадаться по желтому цвету. На другую кашу Женя не хотел и смотреть. Но нужный ингредиент бывал не всегда, и, чтобы спасти положение, дедушка придумал, что существует тыква двух цветов: желтая и белая, – так что иногда подавалась каша с одним видом, а иногда – с другим. Женя вполне удовлетворился этим объяснением, но самое потрясающее, что, растеряв в младенчестве почти все воспоминания о прошлом, эту мелочь, как и банан тети Мани, он не забыл, и уже в Америке, когда видел на рынке или на грядке тыкву, всегда отмечал, что она желтая. Белая так нам и не попалась.

Мальчик с фамилией Bear. «По-русски его бы, конечно, звали Медведь», – заключил Женя. Я согласился, но предположил, что, пожалуй, в России он был бы Медведевым, а вот украинцу окончание бы не понадобилось. Об Украине мы уже знали из Житкова. Мои каламбуры он начал понимать очень рано и ценил словесные игры на обоих языках. Продолжались и стишки: «С прогулки тетя Лина / Мимо шла из магазина». «Тут сказал ему мужчина: „Вот тебе большая шина“». «Женя был на горке, / А мышка была в норке». «Мы поедем по реке / На большом грузовике». «Джон, выйди вон». «Едет, едет автобус, / На площадке просто трус».

Все дети обнаруживают несуществующие связи между словами. Из Жениных изобретений: барракуда называется так, потому что барахтается; хорек – это маленький хор; пещера от слова «пища»; жеребенок от слова «жирный». То, что хорьки не поют, что в пещерах не кормят, а жеребята как раз не жирные, ничуть не смущало его. Рычаг, как он предположил, рычит. С грибами все обстояло еще благополучнее: белые грибы белые, подберезовики растут под березами, а подосиновики – под осинами; боровики же называются так, потому что их едят боровы. Он догадался, что дядька Черномор живет на Черном море. Я часто говорил ему стишок из Маяковского: «Пока другая детвора чаёвничает, вставши», – и Женя сочинил глагол «лапшевничать» (не так хорошо, как я насупился у Чуковского – о малыше, съевшем много супа, но зато свое).

По ходу чтения я объяснил, что такое самец и самка. Разделение на «мужчин» и «женщин», отцов и матерей очень понравилось Жене. Он перебирал бесконечные пары и назавтра придумал: «Дояр – самец, доярка – самка». К счастью, противопоставление учитель – учительница не пришло ему в голову. Зато он был недоволен, что слуга мужского рода, и долго спорил со мной. «А мальчишка тоже она?» – поинтересовался я. Он увидел, как подросток удит на берегу, и закричал: «Папа, смотри: мальчик-рыбак!» Никто бы в русскоязычном мире так не сказал, но мы читали рассказ именно с таким названием. Вбежав в дом с дождя, он сообщил «Я промочил голову». Голову вытерли и успокоили: голова не ноги (ничего страшного).

Двуязычие принесло Жене первый заработок. Недалеко от нас жила семья, в которой старшая дочь (Полина) занималась русским. Зимой она заходила к нам и жаждала поговорить с «юным» носителем русского языка (и польза будет, и платить не надо). Но Женя упорно отказывался. Ему было неприятно говорить по-русски вне дома, как в свое время казалось неестественным говорить по-английски с кем бы то ни было, кроме меня. Однако Полина оказалась настойчивой и пошла на подкуп. Сначала она сказала, что готова бесплатно (!) «сидеть» с Женей, то есть надеялась задарма практиковаться в русском, но мне она не понравилась, и дело заглохло. Тогда она взялась за Женю: однажды увела его гулять (и – о чудо! – он целый день говорил с ней по-русски), а в другой раз повела его в мороженицу, чем полностью овладела его сердцем. Так, конечно, и охмуряют мужчин. Я злился, потому что Женя плохо усваивал мороженое, но, когда она пригласила его на завтрак (булочка с соком – самое ненавистное нам утреннее меню) и он ушел без разрешения, немытый и непричесанный, я устроил Жене скандал. Вскоре Полина уехала, а мы стали раскланиваться с ее родителями. Отец семейства показал Жене, где растет ежевика, и он долго пасся на этом участке.

В нашем районе обитало много мальчиков. Почти все они родились чуть раньше Жени. Некоторые были очень славными, другие – довольно отвратительными. С сыном наших соседей (мы жили почти впритык), тем, которого травмировало сообщение о «Шехерезаде», шла постоянная унылая перебранка (по-английски, конечно), удивительно похожая на ту, которая описана в первой главе «Тома Сойера». (Начинает сосед.)

– Я старше, чем ты.

– Ха-ха, мне уже пять лет (что в тот момент, летом, соответствовало действительности).

– Мне тоже пять лет, а в следующий день рождения мне исполнится шесть.

(Женя по-дурацки.)

– Нет, не исполнится!!

(Сосед фортиссимо.)

– Исполнится!

– Не исполнится.

– Заткнись, г-о! Я принесу котелок с горячей водой, вылью на тебя и съем на ужин.

Но Иану либо не читали «Трех поросят», либо он не распознал ситуации, и он продолжал наращивать аргументы при помощи риторики, а не логически.

– Я говорю, заткнись, понос!