Мать моя тотчас, накинувши платок, пошла в соседний дом, где находился отец Иоанн. Была масса народа, так что мама не могла пробраться к отцу Иоанну. Отец Иоанн протянул через толпу руку к маме и сказал, что маме моей придется много перенести страданий, но чтобы она крепилась и с мужеством все переносила, и назвал ее “страдалицей”.
Мама жила хорошо, богато и ни о каких страданиях не было и мысли.
Сын погиб на войне, мама осталась без всего в России, где и умерла от тяжелой болезни после операции».
«Я припоминаю один факт, который мама мне рассказала. Однажды она захотела поговеть и подойти под благословение отца Иоанна Кронштадтского. И вот она поехала с одной нашей дальней родственницей, богатой особой, в то время ни в чем не нуждавшейся и легко относившейся к религии и к отцу Иоанну, и когда они обе подходили под благословение отца Иоанна, он, остановив свой долгий взор на нашей родственнице, говорит ей: “А ты зачем пришла, лисица?” или “А тебе что, лисица, надо?” — не помню точно, а маму благословил.
Еще помню случай из моей молодости. Это было в 1897 году, когда я с сестрой моей были застигнуты врасплох, в смысле необходимости особой молитвы, и мы решили написать письмо отцу Иоанну Кронштадтскому; вложили в него немного денег и отправили, прося его помолиться о нашем дорогом близком, который лежал при смерти. Послав письмо, мы ожидали не только ответа, но ожидали и выздоровления больного. И были горько поражены, оставаясь в большой печали, когда ни то, ни другое не последовало, и он умер.
Но молитву верующего сердца Бог слышит. Человек, за кого мы просили молиться, примиренный со всеми, причастившись, отошел в вечность.
Теперь же я припоминаю и слова, которые он сказал, а именно: “Теперь я знаю, что есть Христос, я Его вижу”. Значит, молитва была о душе человека, а мы понимали только как просьбу о теле».
В «Новом Обозрении» господин С-ель печатает свои воспоминания о покойном философе Вл. Соловьеве. Между прочим, автор приводит любопытный случай, относящийся к 1890 году, когда Соловьев жил в Санкт-Петербурге в «Европейской гостинице» и всецело был занят проектом ходатайства о расширении прав евреев427.
Однажды автор воспоминаний сидел у философа. «Вдруг в дверь постучались, и слуга-немец на ломаном русском языке второпях передал нам, что в одном из номеров нашего коридора — отец Иоанн Кронштадтский, который только что приехал и, вероятно, сейчас выйдет.
— Пойдемте! — радостно воскликнул Вл. Соловьев, и мы пошли в коридор.
Как раз наискось от нашей двери мы увидели на пороге маленькой комнаты, мягко освещенной светом лампы под розовым абажуром, небольшую группу из трех лиц: это были отец Иоанн и молодая пара, вероятно, муж с женой, почтительно провожавшие пастыря, что-то ласково и тихо им говорившего.
Мы приблизились к ним, и отец Иоанн двинулся нам навстречу, протягивая руки: меня он знал по делам о “Домах Трудолюбия”, в которых принимал большое участие и которые поддерживал материально, Вл. Соловьева знал давно, как и всю его семью428.
— Здравствуй, здравствуй! — радостно сказал он, обращаясь к Соловьеву и ласково проводя по его волнистым волосам рукой, что обыкновенно делал с тем, к кому чувствовал приязнь.
— У меня, Батюшка, к вам очень большая просьба, — дрогнувшим голосом перебил его Соловьев, слегка потупясь.
— Просьба? Какая, в чем? Говори скорей!
— Я начал... одно дело, — проговорил Соловьев медленно и несколько как бы колеблясь, — одно, как я думаю, хорошее и благое дело... Благословите меня на это дело! — И он почтительно склонил свою красивую голову с львиной гривой кудрей пред небольшой фигурой пастыря.
Отец Иоанн тихо приподнял склоненную голову философа, пристально посмотрел ему в лицо и тихо произнес:
— Да благословит тебя Господь и дело твое, если оно во благо, но... — и он опять стал всматриваться в глаза Вл. Соловьева, крестя его своей широкой, небольшой рукой, — дело твое окончится не так, как ты мыслишь...
И он стал двигаться от нас в толпе, уже давно наполнившей коридор и с нетерпением ожидавшей его благословения.
Предсказание сбылось: проект не дал никаких результатов и кончился ничем».
