Затем через небольшой промежуток времени, отведенный на еду, ясноокий вместе с парой арбалетчиков прошли по палубе и выбрали семерых каторжан. В их числе оказался и Богдан. Он глянул на своих собратьев по несчастью и понял, что это, пожалуй, наиболее опасные и сильные мужчины из всех гребцов. Их поднимали по одному, начиная с того, кто сидел ближе всего к носу, вдобавок к кандалам на ногах заковывали руки, и вели куда-то вниз по сходням.
Сопротивляться и говорить что-то наперекор в таком положении казалось бессмысленным. Богдана, как и остальных, повели на мокрые подмостки, где пахло тиной, илом и сыростью, промозглой и отвратительной, а еще – гнилью. Дальше за этим помещением имелся коридор, темный и еще более промозглый. Слева и справа располагались двери, одна из которых была открыта. Именно туда под пристальным надзором отправился Богдан.
Его ждала камера немного лучше той, где он провалялся в последние дни перед отплытием. Чуть побольше, по крайней мере, можно было по диагонали растянуться в полный рост, и не такая воняющая. Видимо, здесь все же прибирались. Но недостаток тоже имелся. Сырость! Солому вроде бы меняли не так давно, но она уже успела заплесневеть. Благо, хоть не сгнила.
Дверь за ним захлопнулась, и он остался в темноте, один на один со своими мыслями. За день он, было, умудрился совершенно от них избавиться, поглощенный трудом. И вот все размышления вернулись. Спаслись ли его Росена с Зорей или нет? Морок навели на него в пыточной, или все – сущая правда, и дочка у них? Куда они плывут? Будет ли возможность сбежать? Как скоро она представится? На что стоит рассчитывать, чего ждать? Кто на корабле представляет для него опасность, а кто в случае чего может стать союзником? Увы, ответов на все эти вопросы у него не имелось, и они давили нерешенным грузом.
Богдан собрал солому кучнее, отбросив наиболее отвратные пучки, разместился, насколько это было возможно в такой ситуации, и попытался уснуть. Натруженное тело расслабилось, провалилось в сон и...
Богдан дернулся и вырвался из липкой пучины сна. Его трясло, он промерз до костей, окоченел так, что зуб на зуб не попадал. Ветеран вскочил, врезался головой в потолок, схватился за ушибленное место рукой, выругался. Из соседней камеры раздалась ответная брань. Богдан сел на кучу соломы, прижимая руку к ушибленному месту.
– Бездна, – процедил он.
Брань из соседней камеры утихла так же быстро, как и началась. Видимо, своими воплями Богдан разбудил кого-то. Но сил ругаться у того уже не было. Переход на веслах вымотал всех. К тому же орать было довольно глупо, зачем привлекать внимание стражи?
Он терялся в догадках, прошел ли час, мгновение, или ночь уже шла к концу? Понять было невозможно. Ветеран привалился к стене, холодной, липкой от копившейся здесь влаги, попытался вновь отключиться. Так он и провел остаток ночи – полулежа-полусидя, силясь хоть немного поспать.
