— А ну, тронулись, давай! — скомандовал он громко. — Документ у Ивана Николаевича…
— На расстрел! — дико орал Семен с Бастрыковой телеги.
Кроме Петрякова, все заложники пошли пешком. Даже Морозов слез с телеги.
— Смерть, она всех уравняет, — говорил он, стараясь шагать в ногу с Мавриным.
Весь народ тронулся за заложниками. Коней гнали впереди ребята.
Как только отошли от волости, гармонист растянул двухрядку. И не марш заиграл, не подгорную, а затянул «вальц». Названьем «вальц» — «На сопках Маньчжурии».
Точно похоронную подпевали девки-молодайки:
На выезде из села Морозов зафурил назад, через весь народ, медный пятак. Мужики кинулись за пятаком, подняли.
— Решка! — крикнули враз.
Печальное решил народ:
— Крышка заложникам.
У реки припрудились все. Паромщик Махонька вышел встречь народу из избушки своей и оглядывал удивленно народ. Лысина его воском отливала на солнышке.
— Давай, Махонька, паром! — закричали разом ребятишки.
С пьяных глаз Махонька признавал своих и не признавал.
Строго окликнул его староста:
— Чего это, Махонька, бельмы-то вытаращил? Давай заводи коней!
Пока устанавливали подводы на пароме, заложники прощались с родней и мирянами.
— Ну, с богом! — кричал Ваня.
Заложники пошли на паром. А на пароме Махонька воевал с ребятишками. Набилось тех человек двадцать.
— Кышь отселя на берег!
Ребята перебегали с места на место, но не сходили с парома.
— Да мы тебе поможем! — кричали они Махоньке.
Староста торопил:
— Вали, отчаливай давай! — приказывал он паромщику.
— Ну, коли взялись, помогайте, — сказал Махонька ребятам.
По команде Махоньки ребята дружно перехватывали канат. Паром медленно отчалил от берега. Заложники поснимали шапки, стали кланяться:
— Прощевайте!
Алешка был тоже на пароме. Стоял он с Минькой Бастрыковым обособленно, говорил с ним по секрету:
— Значит, ты передашь Елене Михайловне, что я уехал на время… Понял?
— Понял, — отвечал ему Минька как начальнику. — А надолго ли это?
— Ну, дня на три, может, — отвечал Алешка.
Потом он показал на Федьку:
— Ты его не допускай до команды, самостоятельно командуй до моего приезда.
— Ладно, ладно, — кивал Минька головой.
В то время на другой стороне парома Федька Морозов стращал ребят:
— Не посмотрят на вас, что маленькие… Всех под расстрел спровадят, ежели будете с отесовцами.
Паром пошел быстрее.
На левом берегу все еще стояли ардашевцы, махали заложникам картузами.
Как только причалили к берегу, все ребята выкатились с парома. Алешка отвел надежных в сторону и, прощаясь, сказал:
— Командование оставляю Бастрыкову…
Минька послушно наклонил голову.
— Подчиняться во всем ему! Понятно?
— Понятно, — отвечали разом ребята.
— А ты, стало быть, к отцу? — спросил, осмелившись, Санька Долотов.
Алешка нахмурился чуть.
— Секрет, — сказал он тихо.
Тем временем заложники уже вывели коней с парома и по галечнику подымались на крутой правый берег.
Алешка попрощался с ребятами и тоже зашагал за телегами.
Иван Николаевич рассчитывал так: дотемна добраться до Змеинки, переночевать там и завтра в обед явиться с поклоном к начальству в Колыон. Село Колыон что город заштатный. Издавна проживали там крестьянский начальник, мировой судья и отец благочинный. Когда еще старшиной служил Морозов, частенько доводилось ему ездить туда по делам.
Воинский отряд в Колыоне стоял уже с весны, с того времени, как разнеслась слава Отесова по губернии. Но то ли отряд был мал, то ли ждали чего, а только похода настоящего не было на Отесова.
Намечал еще Иван Николаевич по пути заехать в Ешим к начальнику милиции. Как самостоятельный хозяин, Морозов был на особом счету у милиции. Со всего села только трое их надежных: сам Морозов — один, отец Никандр — второй да старшина — третий. Дружинниками закрепились они в милиции.
Вся обязанность дружинников состояла в секретном наблюдении за порядком в селах: брать на заметку бунтарей и доносить о них милиции. О появлении подозрительных людей в селе тоже надлежало доносить.
Доставку заложников в Колыон Иван Николаевич считал прямой своей обязанностью. И ехал теперь не как со всеми равный, а будто надзиратель.
«Пьяненьких-то их как миленьких доставлю», — тешил себя Иван Николаевич.
Время от времени оглядывался: все ли едут?
Сам он ехал впереди. Удобнее было бы позади ехать, но еще чего заподозрят мужики…
Безлошадного Карпея Морозов взял в свой ходок. И как залег тот калачиком по отъезде от реки, так и не подымал головы.
«Так бы до самого Колыона», — думал Морозов.
Беспокоил криками только Петряков. С бастрыковой телеги то и дело выкрикивал он:
— На расстрел везете, жулики!
От Черного Лога перестал Петряков орать. Видно, хмель уже прошел, и по-трезвому начал он разговаривать с Бастрыковым. Голоса их долетали до Морозова, но не разобрать было, о чем толковали.
Побаивался Морозов сговору мужиков.
