Усмотреть можно было всадников на конях и подводчиков. Всадники были в мужицком обмундировании: в поддевках, рубахах, картузы на головах. Ехали они вразброд, не по-военному совсем.
— Кажись, прошибку мы дали! — крикнул Санька.
— Наши это! Отесовцы! — крикнул Петряков.
— А Минька, гляди, уже отпихивает паром. На стрежень гонит.
Санька забегал по колокольне. Потом подскочил к благовестному колоколу и ошалело начал звонить. А Петряков перегнулся через перила и во все горло орал вниз:
— Не тронь паром! Свои едут!
Но голос Гарьки едва ли был слышен подле церкви, не то что у переезда: оглушительно гудел благовестный колокол.
— Обожди ты дубасить! — накинулся Гарька на Саньку. — Давай разом крикнем.
Оба дежурные стали рядом и в один голос гаркнули:
— Паром на место! Свои, отесовцы едут!
Паром продвигался уже к середине реки. Махонька, стоя на нем, ловко отталкивался от берега.
С досады, не зная, что делать, Санька опять принялся дубасить в благовестный колокол.
— Не догадается, болван, — злился он на Миньку, — условлено было в средний, а мы в благовестный сигнал даем… Значит, свои, отесовцы, едут…
И еще сильнее дернул за веревку.
На колокольный звон ошалело выбегали из домов мужики, бабы, старики, старухи и озирались кругом, гадая, где пожар.
— Наделали делов, — махнул Санька рукой, — в жизнь не расхлебать.
— Айда на переезд! — крикнул Петряков и кинулся первым по лесенке вниз.
— Может, поспеем установить паром на место, — сказал Санька, семеня ногами за Гарькой по крутой лестнице.
На улицу уже высыпал из домов весь народ. Суетились все, кричали, но никто ничего не понимал. И вперебой спрашивали друг у друга:
— Где горит-то?
— Где пожар?
Долотов и Гарька, не обращая ни на кого внимания, бежали вперегонки по улице.
— Авось успеем.
Дед Арсень забрался на крышу своей избы и осматривался кругом из-под ладони.
— Куда вы? — крикнул он Саньке и Петрякову.
— Туда! — на бегу махнул рукой Долотов.
Дед Арсень спешливо слез с крыши, погнался за ребятами. А за дедом Арсенем кинулся весь народ.
— Утопленника, может, вытащили из реки!.. — крикнул кто-то на бегу.
Так и пошло по цепи: утопленника вытащили!
А Санька еще за полверсты до переезда орал:
— Паром давай на место!
Пустой паром быстро плыл по течению.
— Все равно ничего не поделаешь теперь: не поспеть, — начал отставать от Саньки Петряков. — Наделали делов…
Позади Саньки и Петрякова от самого села на полторы версты растянулся хвост. Все бежали к реке. Откуда-то со стороны, из ивняка, напересек «хвосту» выбежали трое: Минька, Кондратьев и Махонька. Минька во весь голос орал:
— Куда бежите? Каратели едут! С того берега!
— Как начнут вот стрелять! — кричал Кондратьев.
Все толпище разом, как перед пропастью, остановилось. Бабы завыли:
— Ой-ой-ой, сокрушители опять!
— Да не каратели это, — кричал Санька, — свои это!
Но никто не слышал его. Все только суетились и кричали без толку:
— Беги куда глаза глядят!
— Скотину на бечевку, семью под мышку и айда в лес, в овраг!
Минька вперебой всем кричал:
— Мы вот паром сняли, чтоб не дать им переправиться.
— Что паром! — размахивали мужики руками. — Бродом переедут.
Более сметливые мужики повернули уже оглобли назад, подались к селу. Сначала зашагали, а потом кинулись в бег. Побежал было и Минька, но его сзади нагнал Санька Долотов и схватил за шиворот:
— Ты чего это бунтуешь, мутишь народ? Отесовцы ведь едут.
— Как отесовцы? — вылупил Минька глаза.
— Ошибка вышла, — подбежал к Миньке и Петряков, — сыздали мы плохо усмотрели.
— Вот дураки, — со злобой процедил Минька, — доверь вам. Заварили кашу.
— А пускай они бегут, — махнул вслед хвосту Санька.
Но народ не доходя села разом опять припрудился в кучу. Навстречу шел звонарь Екимка Рукосуев. Шагал он степенно, и лицо его расплылось в улыбке.
— Ну что, дождалися гостей? — мотнул он носом в сторону Ардаш-реки.
— Тебе радость, дураку! — озлобленно крикнули мужики на Рукосуева.
— С него взятки гладки…
— Чего ему бояться?
— Под крылышком церкви спасается!
— Думал я — пожар, — спокойно докладывал Рукосуев народу, — забрался на колокольню, гляжу — отесовское войско к нам жалует…
Чуть не с кулаками накинулись мужики на Екимку:
— Под пулю хочешь подвести нас!
— Карателям рад, обормот!
Екимка забожился, закрестился:
— Истинный бог, отесовцы! Вот-вот явятся!
Все повернулись к реке, уставились на переезд. К народу бежали Минька, Санька, Гарька и в один голос орали:
— Отесовцы едут!
— Айдате встречать гостей, — махнул рукой Екимка. — Они к нижнему переезду погнали… к броду.
Весь народ решительно повалил к реке.
— Команда, за мной! — крикнул Минька и, опережая толпище, лётом кинулся к нижнему переезду.
С высокого правобережья дорога круто падала к реке, к бродному переезду. Верховые партизаны спускались по ней гуськом. Кони их, точно боясь споткнуться, шли мелкими шагами.
Ардашевцы сыздали узнавали среди партизан своих односельчан.
— Вон он, Елисей-то! — кричали они на бегу. — Вон Маврин Трофим, а вон Петряков на савраске.
