«В искусстве ценно то, что не может быть объяснено», – писал Брак. Еще: «Как говорить о цвете?.. У кого есть глаза, знают, насколько не соответствуют слова тому, что мы видим». И дальше: «Определить предмет – значит подменить его определением». Точно так же написать биографию – значит подменить прожитую жизнь написанной: дело по меньшей мере неловкое, но выполнимое, если иметь в распоряжении браковскую нравственную истину. К смерти Брак подошел так же, как к жизни: «весь здесь и сейчас», говоря словами Жило. В конце он попросил палитру. Позже критик Жан Гренье записал, какие на ней были цвета: умбра натуральная, умбра жженая, сиена натуральная, сиена жженая, охра желтая, сажа газовая, кость жженая, черная виноградная, ультрамарин, желтая оранжевая и неаполитанская желтая. Брак умер «без страданий, тихо, до последнего момента не отрывая глаз от деревьев в саду, верхние ветки которых виднелись из окон его мастерской».
В 2016 году в залах Лондонской национальной портретной галереи состоялась небольшая по объему, но чрезвычайно любопытная выставка картин из Третьяковской галереи. Публике показали портреты русских романистов, поэтов, композиторов, актеров, мечтателей и мыслителей. Среди них находились и два изображения знаменитых коллекционеров. Первым был портрет самого Павла Третьякова, написанный в 1901 году Ильей Репиным; на полотне он предстает высоким и стройным, со скрещенными на груди руками, вполоборота, задумчивым, погруженным в себя и утонченным; фоном для его фигуры служат несколько сокровищ из его собрания русского искусства XIX века, в том числе «срезанный» край «Богатырей» Виктора Васнецова, картины монументальной, героической и довольно нелепой, изображающей дюжих средневековых русских воинов. Второй, созданный всего девять лет спустя Валентином Серовым, – портрет Ивана Морозова, одного из двух великих московских меценатов и коллекционеров, чья деятельность пришлась на десятилетие, предшествующее Первой мировой войне. С портрета смотрит прямо на нас плотный, уверенный в себе человек, словно бы вызывающе оценивающий наш вкус (а заодно и наш кошелек). Он одет весьма скромно, в классический черный костюм с белой рубашкой, а вот
Иван Морозов. Фото начала XX в.
Морозов был «тишайшим из коллекционеров», как сказал мне один куратор московского Музея изобразительных искусств имени Пушкина; он «никогда не нарушал» правил и обычно старался покупать картины, дающие представления обо всех этапах карьеры художника. Его главный соперник, Сергей Щукин, «всегда нарушал правила» (так, он заключал сделки напрямую, минуя посредников); он отличался более прихотливым вкусом и неизменно стремился заполучить только «превосходные» работы любого мастера, который его интересовал. Оба коллекционера возглавляли семейные текстильные фирмы, причем Щукины были торговцами, а Морозовы производителями тканей, и у обоих был старший брат, который начал собирать предметы искусства первым. Иван Морозов начал коллекционировать картины только после смерти брата Михаила, первого русского, который купил Мане и Ван Гога, а также единственное полотно Мунка, хранящееся сегодня в российском государственном музее. У Щукина было двое братьев, алчущих предметов искусства: Дмитрий, приобретавший старых мастеров и оказавшийся единственным русским обладателем Вермеера (картины «Аллегория веры», которую он продал в течение года после ее покупки, поскольку усомнился в ее подлинности), и Петр, дэнди, поселившийся в Париже. Последний несколько лет покупал Писсарро, Сислея, Моне, Дега и Ренуара, как вдруг с ним стряслась типично парижская беда: он пал жертвой французской шантажистки, «спутницы жизни» с удачно выбранным именем мадам Буржуа. Дюран-Рюэль, торговец, у которого он приобретал картины, подло предложил ему за них ровно такую же сумму, что была за них уплачена; брат Сергей щедро учетверил ее, но взамен забрал себе его коллекцию. Сергей Щукин, пятый из шести братьев, трое из которых покончили с собой, был тихоней и заикой, маменькиным сынком, которого нежили, холили и баловали. Всю жизнь он оставался вегетарианцем, но вел себя как явный хищник. Он всевозможными спекуляциями нажил состояние в ходе революции 1905 года и единолично стал управлять семейным делом, когда умер отец; в возрасте тридцати лет он женился на прекрасной девятнадцатилетней наследнице донецких угольных копей, которую родители предназначали в жены его незадачливому брату Петру. Возможно, подобная алчность и хищничество были обусловлены его фамилией.
