На каждом этаже нового здания, возведенного Фрэнком Гери, разместили картины, перед которыми не жаль было провести полдня: например, «Завтрак на траве» Моне 1866 года (то есть написанный спустя три года после одноименной картины Мане), где очертания человеческих фигур, складки ниспадающих одежд, жесты и движения персонажей словно перекликаются с контурами окружающих деревьев и кустарников, колебаниями ветвей, формами неодушевленных предметов; мир людей и мир природы пересекаются в остроумно введенной в пейзаж детали – вырезанном на древесном стволе сердце с буквой «P», пронзенном стрелой; или «Три женщины» Пикассо, огромные и задумчивые, вершина его «африканского» периода, которых Щукин долго и страстно жаждал и наконец купил у Лео и Гертруды Стайн; или «Десерт (Гармония в красном)» Матисса с его насыщенными цветами, царящий в огромной, залитой светом галерее, где размещены великие работы мастера (подумать только, Россия оказалась первой страной, куда из Франции был привезен Матисс). По временам вы не можете решить, какой картине отдать несколько следующих минут своей жизни; по временам вы едва ли не испытываете облегчение, заметив наконец посредственного Моне. Но тут вас подстерегает, скажем, маленький, камерный коллаж Пикассо «Композиция с разрезанной грушей», последний Пикассо, которого приобрел Щукин (картины Пикассо небольшого формата зачастую более выразительны, чем формата крупного), или двойной портрет Аполлинера и Мари Лорансен кисти Таможенника Руссо, одновременно комический и трогательный в своей монументальности, или вяло, бессильно поникшие, измученные «Подсолнухи» Гогена 1901 года, которые невольно хочется истолковать как аллюзию на «Подсолнухи» Ван Гога и которые всем своим обликом это подтверждают; хотя творчество Гогена зачастую воспринимается как вдохновенный гимн тропическим наслаждениям, в нем неизменно чувствуется какой-то ущерб и даже депрессия. Гоген изображает сцены радости, секса или ревности, но, как ни странно, они оставляют впечатление апатии, инерции или теплового удара.
Сергей Щукин. Фото начала XX в.
Неожиданно вас охватывает любопытство, и вы задаете себе вопрос: каково это, быть таким коллекционером, с такими деньгами, в таком Париже, в такое время, на которое пришелся краткий, блестящий расцвет европейского искусства? А потом увезти такие сокровища с собой в Москву и там подвергнуть опасности? Щукин развешивал свои картины в беспорядке, тесно-тесно, в два ряда, вплоть до гипсового карниза под потолком и, видимо, освещал свою галерею одной только крупной люстрой, а под ними стояла совершенно немодернистская мебель: золоченые стульчики в стиле Людовика Шестнадцатого и диванчики, обтянутые гладким шелком. Некоторые его приятели потешались над его «гогенами», а другой посетитель его московского особняка «в знак протеста», как гласит каталог, подрисовал что-то на одной из картин Моне. Теперь же парижские поклонники импрессионизма алчно кружат вокруг щукинских полотен с айфонами в руках, наперебой фотографируя ненадолго возвращенные шедевры. Зачастую нетрудно бывает ощутить свое превосходство над высокомерными французскими ценителями, завсегдатаями художественных галерей, и да, до меня и в самом деле время от времени долетало ритуально небрежное, произнесенное равнодушным шепотом перед каким-нибудь щукинским сокровищем: «Oui, ce n’est pas mal»[100]. Однако большинство посетителей глядело на бесценные полотна с ошеломленным, даже потрясенным видом: как же нам постичь все это? А от такого лихорадочного возбуждения внимание иногда рассеивается, и мы начинаем отвлекаться на какие-то мелочи, например задумываемся, почему это гениальная гора Сент-Виктуар Сезанна покрыта таким нестерпимо блестящим лаком, что от него даже глазам больно? И разве «матиссы» не выглядят куда лучше в простых, скромных рамах, чем импрессионисты – в пышных, тяжелых, золоченых? И кстати, как получилось, что эту выставку организовал частный фонд, а не государственное учреждение?
