И Морозов, и Щукин покупали импрессионистов и постимпрессионистов: они в равной мере жаждали обладать картинами не только Моне и Сезанна, но Ван Гога, Гогена и Матисса. В собрании Щукина было восемь «сезаннов», в коллекции Морозова – восемнадцать, у Щукина – шестнадцать «гогенов», у Морозова – одиннадцать, у Щукина – сорок два «матисса», у Морозова – одиннадцать. Приятели и соперники, они часто посещали вместе выставки и мастерские художников. Морозов, более спокойный и самоуглубленный, предпочитал Вюйара и Боннара и, более того, заказал для своего московского дома самые крупноформатные панно, которые Боннар когда-либо выполнял. Щукин купил одного Вюйара, а Боннара не приобретал никогда. Кроме того, Морозов продолжал коллекционировать русских живописцев, которые составили примерно половину его собрания, тогда как Щукин обнаруживал бо́льшую склонность сосредоточиваться на чем-то одном: за исключением нескольких африканских и восточных, его собрание состоит только из произведений современного западного искусства. К тому же Морозов не столь увлекался модернизмом, как Щукин: он приобрел всего одну картину в кубистическом стиле, портрет Воллара кисти Пикассо (да и то скорее ради сюжета, чем ради направления), тогда как Щукин владел пятьюдесятью одним полотном Пикассо. Щукин также очень любил Таможенника Руссо. Оба собирателя приобретали фовистов; оба любили раннего Ренуара, а вот более «земного», более пышного, более яркого – нет.
Эти картины, хотя и относятся к числу наиболее аполитичных, которые когда-либо создавались, на протяжении последних ста лет вели некое политизированное «посмертное существование». В 1918 году Ленин лично подписал декрет, национализировавший две эти коллекции по причине их «общегосударственно[го] значени[я] в деле народного просвещения»[97]. После этого собрания Щукина и Морозова составили ядро, соответственно, Первого и Второго Государственных музеев новой западной живописи, объединенных затем в Музей нового западного искусства; на протяжении двадцатых годов он продолжал приобретать новые картины, а иногда и получать в дар от художников левых убеждений, например Леже. Этот музей был закрыт в 1939 году, а в 1948-м Сталин подписал постановление, упраздняющее его. Если раньше музей способствовал делу «народного просвещения», то теперь было объявлено, что он «содержит в своих коллекциях преимущественно буржуазные, антинародные, формалистические произведения… лишенные какого бы то ни было прогрессивного воспитательного значения для советских зрителей»[98]. Картины были поделены между Москвой и Ленинградом, к немалому огорчению Москвы, поскольку эстетические вкусы Санкт-Петербурга всегда считались реакционными, а методы приобретения коллекций – неисправимо эгоистичными. В середине шестидесятых благодаря культурной дипломатии, и в частности усилиям тогдашнего министра культуры Франции Андре Мальро, некоторые из этих картин снова увидели в Париже и Бордо. А в 2016 году «превосходные» избранные работы из коллекции Щукина на время возвратились в Париж, где были показаны в недавно открытом Фонде Луи Виттона. Кроме того, эта выставка должна была способствовать нормализации отношений Франции и России: каталог ее открывался самыми теплыми взаимными уверениями в дружбе и симпатии, которыми обменялись президенты Олланд и Путин. Однако к тому времени, как выставка распахнула двери для посетителей, эти взаимные клятвы обратились в пустые фразы. Как ни странно, Путин обиделся на нелицеприятные высказывания Олланда в свой адрес и отменил свой визит в Париж (он намеревался торжественно открыть во французской столице российский культурный центр и поприсутствовать на богослужении в невероятно пышном, с золотым куполом, православном соборе, внезапно выросшем неподалеку от моста Понт-д’Альма).
Тем не менее несколько зимних месяцев мы могли наслаждаться картинами из этих коллекций, и какими картинами! Русский писатель Илья Эренбург вспоминает, как Матисс воздавал должное проницательности и вкусу Щукина:
Щукин начал покупать мои вещи в тысяча девятьсот шестом году. Тогда во Франции меня мало кто знал… Говорят, что есть художники, глаза которых никогда не ошибаются. Вот такими глазами обладал Щукин, хотя он был не художником, а купцом. Всегда он выбирал лучшее. Иногда мне было жалко расставаться с холстом, я говорил: «Это у меня не вышло, сейчас я вам покажу другие…» Он глядел и в конце концов говорил: «Беру тот, что не вышел»[99].
