Из всех искусств писатели более всего завидуют музыке, ибо она одновременно предельно абстрактна и вместе с тем непосредственна, а также не нуждается в переводе. Однако живопись уступает ей совсем немного, ведь выражение и средства выражения в ней совпадают во времени и пространстве, тогда как романисты обречены мучиться, медлительно, последовательно, шаг за шагом, скрупулезно выбирая слово, выстраивая сначала предложение, затем абзац, выдумывая фон, придавая образам психологическую убедительность, чтобы на славу соорудить кульминационную сцену. С другой стороны, писателям (да и композиторам, если уж мы о них упомянули) куда легче, чем живописцам, прибегнуть в своих произведениях к тонкой, или не столь уж тонкой, лести, включив в них оммаж другим видам искусства. Золя использует изящную отсылку к творчеству своего приятеля Мане в романе «Тереза Ракен», где убитая девица в морге уподобляется «куртизанк[е], раскинувш[ей]ся в сладострастной позе»[29], выставляющей напоказ пышные груди, а черная полоса вокруг ее шеи, след удавки, напоминает черную ленту на шее Олимпии; отдавая дань Мане, упоминает Золя также и довольно жуткую и зловещую черную кошку, похожую на показанную на картине.
Золя публично поддерживал Мане и импрессионистов, громогласно и энергично одобряя их творчество, и его поддержка пришлась как раз в нужный момент. (Иногда объединение единомышленников выглядит логичным, вполне обоснованным шагом, иногда оно становится результатом счастливого стечения обстоятельств. Выступая с траурной речью на похоронах Кеннета Тайнана, Том Стоппард обратился к детям покойного критика от имени того поколения драматургов, к которому сам принадлежал. «Нам несказанно повезло в том числе и потому, – сказал он, – что он был к нам так благожелателен».) Разумеется, Мане столь же публично выразил свою благодарность Золя, создав знаменитый портрет романиста за письменным столом: к стене за фигурой Золя приколота гравированная репродукция «Олимпии», а на столе явственно различима хвалебная брошюра писателя, посвященная творчеству живописца. Золя был решительным, дотошным и оригинальным критиком, однако тонкие, изящные полутона и полунамеки ускользали от него совершенно: по его мнению, искусство существовало для того, чтобы описывать и изменять общество. Цель искусства и собственной жизни он видел в том, чтобы сражаться. Если эстетические рассуждения приобретали политическую окраску – что ж, тем лучше.
