Итак, мы можем наблюдать живописные «реминисценции» в прозе, упоминание конкретных живописцев в литературе и горячую поддержку художников писателями, либо завуалированную, выраженную в виде осторожных отсылок, либо громогласно провозглашаемую со страниц газет. Как указывает Мюльштайн, Бальзак изображает художников с куда более пылким восхищением, чем своих собратьев по перу. Если Даниэль д’Артез, самый значительный писатель, которого ему случалось придумать, – это «холодный, невыразительный, хотя и добродетельный персонаж», то живописцы у него – сплошь «веселые, привлекательные, непредсказуемые, зачастую склонные к забавным розыгрышам». Однако это едва ли относится к бальзаковскому персонажу-художнику, оказавшему значительное влияние на реальных живописцев, то есть к Френхоферу, главному герою рассказа «Неведомый шедевр». В этом небольшом, объемом немногим более двадцати страниц, тексте вымышленный художник Френхофер (пожилой, а потому неизбежно напоминающий «портрет кисти Рембрандта»[30]) противопоставляется всеми признанному, средних лет живописцу Порбусу, придворному художнику Генриха IV, и честолюбивому молодому Пуссену. Френхофер, единственный ученик Мабузе, – одержимый гений, пытающийся добиться в живописи недостижимого совершенства; остальные считаются с его мнением. Вот уже десять лет он тайно работает над портретом, призванным воплотить все его тайное знание об искусстве. Пуссен обманом заставляет его показать картину, и мнимый шедевр предстает, по крайней мере взорам Пуссена и Порбуса, «беспорядочн[ым] сочетание[м] мазков, очерченн[ым] множеством странных линий, образующих как бы ограду из красок». Либо Френхофер разработал художественную концепцию столь возвышенную, если не сказать эзотерическую, что ее невозможно передать в красках на холсте, либо созданное им настолько опередило свое время, что оценить его смогли бы лишь столетия спустя. В приступе ярости (на себя или на посетителей?) он уничтожает все свои картины и той же ночью умирает. Как небольшая новелла, «Неведомый шедевр» страдает одновременно некоей неустойчивостью композиции и чрезмерной загадочностью; как повествование о природе искусства, возбуждаемых им честолюбивых желаниях и наносимых им ранах, она отличается захватывающей увлекательностью, обеспечившей ей «посмертное существование», когда большинство романов и рассказов об искусстве, созданных в XIX веке, оказались прочно забыты. Энтони Рудольф, переводчик новеллы на английский, подробно пишет, как она очаровывала, а может быть, даже повлияла на Сезанна, Пикассо, Джакометти и де Кунинга. (Кроме того, ее очень любил Карл Маркс.) Пикассо издал рассказ в виде
Писателей и художников во Франции XIX века связывали отношения тесные и по большей части сердечные. Однако некоторые писатели заходили еще дальше, или воображали, что заходят еще дальше, или уверяли, что именно так и поступают. Бальзак величал себя художником слова. Мюльштайн именует Золя «писателем-живописцем». Мопассан восхваляет превосходство живописи над литературой (хотя говорит при этом главным образом о цвете). Пруст по временам представляется Мюльштайн неким подобием кубиста. Нельзя ли увидеть здесь преувеличения, и даже весьма разительные? Так, Мюльштайн начинает свою книгу в том числе с утверждения, будто «визуальный роман» появился в результате того, что после Французской революции открылись музеи. Однако писатели, даже до знаменитого изречения Горация
