…На первых порах мне казалось, что я попала в сказку. Актерская профессия воплощает мечты. Любая роль – это целый мир, который оживает, если в нее вложить душу. Мои миры оживали, я вживалась до костей. Я играла так по-настоящему, что если мне нужно было умереть на сцене, то задерживала дыхание до головокружения. Если нужно было рассердиться, то на самом деле выходила из себя. После спектаклей я долго сидела в пустой гримерке перед зеркалом, болело сердце, раскалывалась голова, а я твердила себе, как мантру, свое имя, чтобы вернуться в реальность.
Мы с Машей дошли до ее танцев и повернули в сторону дома. Маша молча посмотрела на меня долго и внимательно, и так по-взрослому, что у меня защемило: выросла…
Я продолжила:
– Постепенно чувства Федора ко мне стали остывать: ему нужна была новая муза. Я отпустила его, не стала держать. Он ушел из театра, и сейчас, говорят, занимается раскруткой своей новой пассии, художницы Юли… Назаровой? Или Морозовой? Не помню…
…И осталась я с театром один на один, уставшая, вымотанная, с дырой в душе. Но на сцену выходить надо было все равно. С больной головой, с подвернутой ногой или просто не в духе ты должен играть свою роль, смотреть зрителю прямо в глаза, и так играть, чтобы тебе поверили. Зритель не прощает халтуры. Надо отдать ему все без остатка. А что взамен? Цветы, аплодисменты? У них недолгий век. А одиночество гримерной и молчание телефона тянется мучительно долго.
– Страшно, когда в тебе что-то видят, ожидают от тебя чего-то, а ты не можешь им этого дать. Ты только имя – и больше ничего. Все, что ты можешь – это поддерживать репутацию хорошей актрисы, но для того, чтобы играть по-прежнему хорошо, тебя уже не хватает. Ты знаешь, что катишься вниз, что, если не уйдешь в отпуск хотя бы на месяц, твоя карьера закончится, но боязнь остаться не у дел по возвращении держит тебя в узде. Я была на этом пути, Маша (дочь сжала мою руку крепко-крепко).
…Меня спасла «Августина» – спектакль, история на итальянский манер о сильной женщине и ее мужчинах. Чтоб пережить личную драму и творческий кризис, я пошла вопреки своим актерским принципам и впустила ее в душу, впитала в себя ее образ. Я стала Августиной до мозга костей. Машка должна помнить, меня раньше не интересовали ни тряпки, ни косметика, ни украшения. Для того, чтобы стать Августиной, мне пришлось начать следить за своей внешностью. До моей работы в театре я была необщительной и стеснительной, но Августина заставила меня научиться общаться с людьми и поверить в себя. Я вышла на второй виток своей актерской карьеры и доказала и себе, и всему театру, что стою чего-то и без поддержки Федора. Так прошел год.
– Ты помнишь, Маша, я совсем перестала бывать дома. Репетиции и спектакли, спектакли и репетиции… Я вся ушла в работу и изменилась настолько и внешне, и внутренне, что меня перестали узнавать на улице старые знакомые. Меня это скорее радовало, чем огорчало, но недавно я встретила человека, которого не узнала сама.
…Я шла поздно вечером по улице домой и остановилась у фонаря, чтобы поправить ремешок босоножки. И тут ко мне подходит девушка, ее лицо я узнала сразу, пару лет назад я стригла ее, потом мы вместе встречали Новый Год, когда-то она даже встречалась с братом моей близкой подруги, я вспомнила еще много чего, но имя! Вылетело из головы совершенно! Помню, что какое-то чудное, странное, может, Ульяна? Бронислава? Снежана? Нинель? Стою, перебираю имена в памяти и не знаю, что сказать. А она мне:
– Здравствуй, Рита! Как ты?
– Да нормально, – ответила я, – ушла из парикмахерской, теперь я актриса, в театре работаю.
Я ожидала возглас удивления, но его не последовало. Моя знакомая (как же ее зовут? Диана? Богдана? Анжелика?) спросила неуверенно:
– У тебя же дочка есть, Маша, да? Она же танцами занималась, я правильно помню? – Я кивнула. – Ну, и как она? Большая, наверное, уже… В каком она классе? Танцует еще?
Я запнулась. Не знала, что ответить. И тут у меня холодеет сердце и душа уходит в пятки – я осознала в один момент, что за эти два года в моей жизни не было ничего, кроме театра. Совсем ничего. Ни новогодних праздников, ни дней рождений, даже просто посидеть с друзьями некогда было.
– После этой встречи со знакомой, чье имя я так и не вспомнила, за мной по пятам ходит ощущение, что я очень многое потеряла. Августину я с трудом выгнала из своего сердца. Больше я не обнимаюсь с малознакомыми людьми и не раздаю комплименты, как воздушные поцелуи. Я сузила круг общения до десяти человек, но это действительно те люди, которых я люблю всей душой. Мне все труднее играть в театре, потому что он требует стопроцентной отдачи, а я, наверное, уже не смогу, как прежде, приносить ему такие жертвы. Я не знаю, как мне быть дальше…
Мы стояли с Машей у подъезда нашего дома и молчали. Она смотрела на меня так по-взрослому, моя девочка, такая большая и все-таки моя…
И я наконец сказала ей, глядя прямо в глаза, как из сердца вынула:
– Прости меня, доченька, меня долго не было рядом.
