После революции за особые заслуги Сережку назначили начальником погранотряда где-то на румынской границе. Дальнейшее рассказывала тетя Женя, как ее называли в нашей семье: "Граница проходила по маленькой речушке. Ну и там, конечно, контрабанда. С румынской стороны приезжает румынский еврей с телегой французского коньяку. А на советской стороне его поджидает советский еврей. Румынский еврей бросает советскому еврею через речку камушек с веревкой. А затем по этой веревке начинают переправлять коньяк, привязывают за горлышко. А Сережка со своими пограничниками сидят в кустах и наблюдают. Когда весь коньяк переправлен на советскую телегу, Сережкины пограничники стреляют в воздух, евреи разбегаются, а телега с французским коньяком остается в руках Сережки, которому только этого и нужно.
Тогда начинается всеобщая пьянка. Пьет не только Сережка, но и весь его погранотряд. Штаб отряда был в богатом доме с пианино. Ну и я, конечно, играла на пианино. Пьяный в дым Сережка говорит: "Я тоже могу играть на пианино!" И давай палить из своего маузера по клавишам пианино.
Затем Сережка со своим помощником устроили состязание в стрельбе по мишени. Прямо перед штабом. Они по очереди становятся раком, и второй стреляет по первому из маузера. Как писал Маяковский: "Ваше слово, товарищ маузер!". Слава богу, они были такие пьяные, что на ногах не стояли и никуда не попадали". Такие были забавы у тети Жени.
В конце концов, Сережку из пограничников выгнали как алкоголика. Но советская власть не забывала, что Сережка – матрос с исторического крейсера "Аврора", который стрелял по Зимнему дворцу, что это краса и гордость революции. Поэтому ему помогали. Когда-то он был рабочим-слесарем. Ну его и пристроили инструктором слесарного дела в знаменитую Бутырскую тюрьму, в мастерские, где работали заключенные.
С середины 20-х годов тетя Женя и Сережка жили в Москве, улица Мишина, №27, это около Петровского парка и стадиона "Динамо". Но периодически Сережка куда-то бесследно исчезал. Значит, начался очередной запой. Потом его собутыльники приносили героя революции – без памяти, в грязи и крови – и клали на порог тети Жени. И так до следующего запоя.
Несмотря на такую жизнь, у тети Жени было два сына. Тогда заядлые коммунисты вместо крестин устраивали "октябрины" и называли своих детей в честь новых коммунистических святых. Таким образом старшего сына тети Жени назвали в честь Карла Маркса – Карлом. А младшего сына "октябрили" в честь Владимира Ленина – Володькой.
Когда Карл Прудниченко вырос, он оказался глуп как пробка, и пошел работать простым рабочим на 1-й Московский часовой завод. Вскоре он был арестован за воровство на производстве и отправлен в колонию для малолетних преступников. В первые дни войны 1941 года тезка Карла Маркса был призван в армию и пропал без вести в боях за Москву.
Младший сын тети Жени – Володька, тезка товарища Ленина, в конце Второй мировой войны был лейтенантом Красной Армии. Где-то уже в Венгрии его солдаты нашли бочку спирта и, на радостях, распили ее. Но это оказался метиловый спирт, технический, отравленный. В результате несколько солдат умерло, несколько ослепло, а Володька попал под суд за то, что недосмотрел. После войны Владимир Сергеевич Прудниченко всю жизнь работал слесарем-водопроводчиком. У него были две дочки – Оля и Люся. В моем семейном альбоме есть их фотография в 1966 году в Киеве: сидят в купальных костюмах две миленькие девушки лет этак по 18-20. Сняты они вместе с сыном моего сводного брата Сергея Олевинского. Сыну Сергея на вид тоже лет 20, и выглядит он очень хорошо, прямо красавец. Последний известный мне в 1986 году адрес Людмилы Владимировны Прудниченко такой: Лосевская улица, №22, квартира №82, Москва, 129.347. Больше я ничего не знаю.
Сам герой революции в 1941 году попал на фронт, затем в окружение и плен. Но старый алкоголик оказался живуч: из плена он бежал и всю войну работал кочегаром в Одессе. После войны он вернулся домой и спокойно умер в своей постели. Последние годы тетя Женя работала ночным сторожем на каком-то заводике. Несмотря на свое буржуазное происхождение, бывшая воспитанница Института благородных девиц никогда не жаловалась ни на своего злосчастного мужа-алкоголика, ни на свою собачью жизнь, ни на чертову советскую власть.
– Григорий Петрович, скажите, а вам еще не надоело там, сидя в Америке, оплевывать нашу родную хорошую советскую власть?
