— Сэр калика! Разговоры о справедливости далеко заведут! А доброе дело надо творить немедля. И не по расчету… по расчету доброе дело не сделать, а подчиняясь самому великому владыке!
— Кому же?
— Сердцу.
Олег скривился. Владыка, который должен править миром — это ум, а не суматошное сердце. Хорошо, рыцарь не сказал, что самый великий владыка — Христос… Впрочем, обиняком сказал. Ведь Христос — это любовь, как там у них сказано, а любовь идет не от ума.
— Ладно, пойдем, спасатель.
— Олег, — сказал Томас уже в спину, — неужели не чувствуешь, что есть нечто даже выше справедливости?
— Ничего нет, — бросил Олег, не оборачиваясь.
— Есть, Олег, есть.
— Что?
— То, чего в языческих верах не было.
— Так что же?
— Милосердие.
Луна медленно опускалась к закату. Томас предположил, что после неё взойдет солнце, но калика хладнокровно заметил, что это раньше тут ходило чёрное солнце, а теперь и его нет, одна луна вместо него. А когда луна опустится, то настанет Великая Тьма. Глаза хоть выколи, звёзд здесь нет, в преисподней везде станет темнее, чем в трёх подвалах, запертых на три засова.
Тяжелые ноги почти не отрывались от земли. Томас чувствовал, что пусть наступит Самая Великая Тьма, только бы копытные по нему не топтались в потёмках, когда заснет как пес прямо на дороге, если тут есть дороги.
Он слишком отстал от Олега, и ещё от усталости поздно услышал частый перестук копыт. Когда рука запоздало ухватилась за рукоять меча, впереди на дорогу высыпало с десяток чертей в простых доспехах, но со щитами и боевыми трезубцами. Лунный свет холодно и недобро блестел на отточенных кончиках, а глаза чертей были багровые, в них плясало адское пламя.
Томас отступил на шаг, всё-таки вытащил меч, увидел, как Олег обернулся, вскинул руки в горестном жесте и бросился обратно. Томас коротко оглянулся, туда тоже сбегались черти, отрезая отступление.
Он покрепче сжал рукоять меча, от усталости чувствовал, что держит целое бревно, но калика не успевает, надо жизнь продать дороже, черти медлят, и лишь когда земля начала вздрагивать от тяжёлой поступи, он повел глазами по сторонам, спина напряглась, волосы на затылке зашевелились.
Со стороны скал к ним неспешно двигался гигантский пурпурный чёрт. На голове блистал царственный шлем, на котором развевались пышные перья, забрало скрывало лицо, доспехи отливали червонным золотом. Шаг его был неспешен, во всей фигуре чувствовалось врождённое достоинство. Томас разглядел на локте левой руки небольшой щит, стал пристально всматриваться, спеша понять.
Щит, как и ожидалось, чёрного цвета, центральную часть занимает лев, так сперва показалось, затем рассмотрел, что лев представлен идущим, а не стоящим, как принято, на задних лапах, хвост падает не на спину, а напротив, поднят кверху и откинут. Так что это не лев, а львоподобный леопард, что сразу дало Томасу полное представление о рыцаре. Тот в свою очередь внимательно разглядывал Томаса. Оглянулся на подбежавшего калику, тот готов с ходу ворваться в схватку, но рыцарь остановил небрежным движением длани, снова всмотрелся в Томаса, уже с интересом, сказал грохочущим голосом:
— Так… это всё тот же рыцарь…
Томас проговорил с достоинством:
— Назовите ваше имя, сэр маркграф, владетельный барон трёх городов и предводитель конного воинства… Здесь темно, я не различаю ваш девиз… И если не соблаговолите поднять забрало, я вынужден буду по законам рыцарства вступить в бой.
Рыцарь оглянулся, сделал знак своим воинам отодвинуться. Калика подошел, мрачный и злой, встал рядом с Томасом. Незнакомый рыцарь, да видно же что за рыцарь, вон рога по обе стороны шлема как у викинга, всего на голову выше Томаса и Олега, но в груди шире почти вдвое, могучие руки похожи на узловатые стволы деревьев. Багровые пластины груди, выкованные адом, отливают червонным золотом. Неспешным жестом, словно возжелав так сделать сам, а не по требованию Томаса, он поднял забрало. На Томаса взглянула заросшая чёрной шерстью звериная морда, похожая на медвежью. Маленькие глазки, спрятанные глубоко под нависающие надбровные дуги, блеснули колкими огоньками:
— Это не моё дело, зачем и к кому пришли. Но мой щит урежут, а то и вырвут когти у моего зверя, если я не отвечу тем же…
Он наконец вытащил меч, Томас напрягся и приготовился отразить удар, но рыцарь лишь протянул его в сторону каменной стены. С кончика лезвия сорвалась длинная слепящая молния, багровая, с которой тут же закапала кровь. Молния вонзилась в стену, там загрохотало, раздвинулась трещина. Загрохотало громче, трещина превратилась в широкий проход. В глубине вспыхнул мерцающий свет, видны были толпы роскошных женщин, которые с плачем рвали колючий терновник.
Рыцарь проговорил с надменностью высокорожденного:
— Я сам урежу щит или опущу зверю хвост, если позволю уйти без подарка. Я готов отдать любую из этих женщин. Правда, как вывести из преисподней — не моё дело, но сейчас — выбирайте!
