— Почему врет настоятель, его сестра, другие люди… Ты знаешь это не хуже меня. Иногда с помощью лжи пытаются скрыть преступление, иногда — получить помощь, а порой обманывают для того, чтобы какой-нибудь глупый или постыдный поступок не стал достоянием общественности. Но у нас достаточно оснований для подозрений: на машине Альваро остались следы белой краски, а на пикапе из монастыря есть вмятина на переднем левом крыле. Кроме того, прошло уже десять дней, а никто так и не поставил автомобиль в ремонт, и это тоже наводит на определенные мысли. И потом, эта странная история с племянником… Я не верю, что он украл деньги. Да, Антонио наркоман, а они все воруют. Оставлять у него на виду бумажник — все равно что дразнить быка красной тряпкой. Но факты говорят о том, что Альваро звонил и настоятелю, и его племяннику. И это позволяет предположить, что речь о чем-то настолько важном, что заставило Альваро первым делом направиться в монастырь, когда он неожиданно приехал сюда из Мадрида.
Мануэль неохотно кивнул. Ногейра зажег вторую сигарету, глубоко вздохнул и продолжил перечислять, загибая пальцы:
— Через несколько часов разъяренный приор появляется на пороге дома, где живет его племянник. Юноша, кстати, хвастался другу, что подвернулось одно дельце и оно поможет ему выбраться из нищеты. Однако парень так струсил, что даже не вышел к дяде, который кричал, что все это может плохо для него кончиться. Как только настоятель уехал, Тоньино сел в машину и скрылся в неизвестном направлении. И все это случилось в тот день, когда убили Альваро.
Лейтенант замолчал, и писателю показалось, что он даже слышит, как ворочаются шестеренки в мозгу гвардейца, производившего обманчивое впечатление не особо проницательного человека.
— Ну и что ты по этому поводу думаешь? — пробормотал Ортигоса.
— Пока ясно только одно: чем больше мы узнаём об этом деле, тем запутаннее оно становится. Но ведь с чего-то надо начинать, чтобы во всем этом разобраться.
— По телефону ты упомянул, что у тебя появилась идея…
— Да, возникла одна мыслишка. И теперь, когда я видел, как с тобой общались мои жена и дочь, я совершенно уверен, что все получится.
— Объясни.
— Если мы зададим настоятелю или кому-то из монахов прямой вопрос в лоб, они не станут отвечать.
— И что?
— Ты — популярный писатель.
— Да ладно…
— Известная личность. Не для меня, ведь я не читаю твои романы, зато другие тебя узнают, достаточно посмотреть на реакцию моих домочадцев. Кроме того, коллега сказал мне, что капитан просил тебя подписать для него книгу.
Мануэль кивнул.
— Признай, что окружающие обращают внимание на знаменитостей, коей ты и являешься.
— Ну хорошо, хорошо. Но я так и не понимаю, к чему ты ведешь.
— Почему бы тебе не заявиться в монастырь?
Несмотря на позднее возвращение в отель и на то, что еще какое-то время он писал, Мануэль встал рано. Мысль о том, что у него появился план и он может что-то предпринять, не давала ему спокойно сидеть на месте. Эта ситуация разительно отличалась от предыдущих дней, когда Ортигоса ощущал лишь апатию и беспомощность и просто следовал инструкциям Ногейры, будучи уверенным, что ничего путного из этого не выйдет.
Писатель позвонил Гриньяну и сообщил, что им необходимо встретиться. Условились увидеться в полдень. Затем Мануэль набрал номер Мей, которая совершенно этого не ожидала. Она смеялась и плакала одновременно и не переставала повторять, как ей жаль, что все так обернулось. Ортигосе пришлось потратить немало времени, чтобы успокоить секретаря и заверить, что она прощена и он не держит на нее зла.
— Послушай, Мей, я звоню, потому что хочу кое о чем тебя попросить…
— Разумеется, все, что угодно.
