— Наверное, маркиз кажется тебе недоумком, — продолжал Лукас, — но, думаю, мы были к нему несправедливы. Теперь мы знаем, через какой кошмар ему пришлось пройти в детстве и потом скрывать это всю жизнь… — Лукас погрузился в воспоминания, смотря невидящими глазами в темноту. — Сантьяго всегда производил впечатление собачонки, увязавшейся за Альваро. Теперь я понимаю почему. Отсюда и взрывной характер, стремление ломать игрушки, портить вещи, причинять себе вред… — Священник снова взглянул на Ногейру. — Я ездил с Сантьяго в морг на опознание, когда нам сообщили, что Альваро попал в ДТП. И хорошо помню выражение его лица: он не мог поверить в произошедшее.
На несколько секунд повисло молчание.
— Как думаешь, Мануэль справляется? — спросил лейтенант. — Я за него волнуюсь.
Лукас кивнул:
— Я тоже. Он очень страдает. Учитывая обстоятельства, он держится неплохо. Ортигоса крепче, чем кажется. Но его нужно поддержать. Дело чем дальше, тем запутаннее. Он начал понимать, что у Альваро были веские причины для молчания. А теперь, когда Мануэль узнал, что тот в двенадцать лет убил человека, он наверняка задается вопросом, могла ли эта ситуация повториться.
— Вот и я так думаю.
— Если даже нам сложно это осознать, можешь представить, каково сейчас Ортигосе?
Ногейра кивнул и так долго и пристально смотрел на Лукаса, что тот почувствовал себя неуютно и с беспокойством спросил:
— В чем дело?
— Я хочу кое о чем рассказать, отец…
— «Отец»? — переспросил священник. — Значит, теперь я отец?
— Ты же меня понял, — ответил лейтенант очень серьезно. — Это что-то вроде исповеди. И должно остаться между нами.
Лукас кивнул:
— Меня позвали не в участок, а на место преступления, туда, где обнаружили тело Тоньино. В кустах была спрятана его машина. Белого цвета. Над ней колдовали эксперты, поэтому мне не позволили подойти поближе. Но и издалека я увидел, что на капоте множество вмятин. Тело несчастного Антонио уже сняли с дерева и собирались увозить. Кстати, настоятель тоже там был. Вероятно, его пригласили, чтобы опознать покойного. В какой-то момент приор вдруг подошел ко мне, взял под руку, отвел в сторонку и сказал: «Я предупреждал Тоньино, что с маркизом шутки плохи. Когда Альваро явился ко мне, он был в ярости. Я пытался остановить племянника, но тот и слушать ничего не хотел».
Глаза священника расширились от удивления.
— Думаешь, твоим коллегам настоятель сказал то же самое?
— Не знаю. Почему он не стал говорить со мной при всех? Я не исключаю варианта, что приор мог и промолчать, чтобы не создавать себе лишних проблем, но могло быть и иначе. — Ногейра недовольно щелкнул языком. — Как я уже сказал, пока мы не получим результатов вскрытия, все предположения — не более чем домыслы. А я не хочу огорчать Мануэля очередной порцией мерзостей.
— Но если допустить, что Антонио убил Альваро и столкнул его автомобиль с дороги, кто в таком случае расправился с ним самим? Какова хронология событий? Я ничего не понимаю.
— Поэтому я ничего не скажу Ортигосе. И ты тоже молчи.
— Иначе увезешь меня в горы и пристрелишь? — весело спросил Лукас.
— Он тебе рассказал… — Лейтенант улыбнулся, бросив взгляд на окна отеля. — У него выдался тяжелый день; вряд ли он сможет заснуть, он ведь не дурак. Наверняка подумал то же, что и мы: Альваро мог убить. И я сейчас не о той зловещей ночи в монастыре. — Гвардеец швырнул окурок в лужу и направился в гостиницу. — Идем, ты наверняка голоден.
Священник последовал за ним с выражением отвращения на лице.
— Скажи, неужели ничто не способно испортить тебе аппетит?
Ногейра остановился, подождал, пока Лукас его догонит, и обнял за плечи.
— Я же рассказывал, что жена хочет уморить меня голодом.
Священник рассмеялся, думая, что это шутка, но осекся, увидев выражение лица лейтенанта.
— Можем обсудить это за ужином.
Мануэль вошел в номер и первым делом зажег свет в ванной. Напротив находилась дверь, которая вела в смежную комнату, где остановились Элиса и Самуэль. Писатель приблизился, прикоснулся кончиками пальцев к неоднократно крашенной деревянной поверхности и прислушался, не доносятся ли звуки с той стороны. Посмотрел на задвижку, которая, в отличие от самой двери, выглядела новой и хорошо смазанной, и протянул к ней руку. Скрипнула половица. Мануэль отпрянул, словно его поймали за чем-то постыдным, выключил свет в ванной, вышел в коридор и негромко постучал в номер Элисы.
Та сразу же открыла. Она была без обуви, в носках. Улыбнувшись, посторонилась, и писатель увидел обстановку. Комната оказалась точной копией его номера, с той лишь разницей, что кровать здесь стояла двуспальная. Настольная лампа на тумбочке была накрыта синим платком, и в ее приглушенном свете незамысловатая мебель выглядела еще более уныло. По телевизору, который работал очень тихо, так что едва можно было разобрать слова, шли мультики, и отблески экрана освещали спокойное лицо Самуэля, лежащего на подушках.
