— Мне нужно задать тебе еще один вопрос. — Он помялся. — Тема эта довольно деликатная. Но я прошу понять, что не был знаком с тобой до сих пор и всю информацию о семействе де Давила получил из третьих рук.
Элиса поджала губы и кивнула, понимая, что разговор предстоит важный.
— Можешь спрашивать все, что хочешь. Я давно ничего не скрываю.
— Речь о том периоде, когда вы с Франом проходили реабилитацию в португальской клинике.
Элиса не двигалась.
— Я знаю, что вы вернулись, когда старый маркиз был уже при смерти, ты забеременела… Я верю, что ты хорошая мать, — достаточно посмотреть на Самуэля, чтобы убедиться в этом. Но с зависимостью очень сложно бороться, и порой случаются рецидивы…
Девушка покачала головой.
Извиняющимся тоном Мануэль продолжал:
— Я должен был прояснить этот момент. Кое-кто делал грязные намеки; я, конечно, не поверил, но спросить был обязан.
Элиса продолжала упрямо мотать головой.
— Тебе случалось возвращаться к наркотикам? Может быть, это произошло всего лишь раз?
Девушка встала с кровати и подошла к писателю. Ее голубые глаза потемнели, сейчас она напоминала кошку.
— Нет, — категорично отрезала Элиса.
— Извини. — Ортигоса направился к двери, вышел и уже закрывал ее, когда женщина его остановила:
— В том же самом комоде в комнате Самуэля, во втором ящике, ты найдешь медицинские заключения о состоянии моего здоровья. Раз в полгода дражайшая свекровь заставляет меня сдавать анализы. Она разрешила мне остаться в поместье только при одном условии: что я больше никогда не стану употреблять наркотики. Старуха угрожала отобрать у меня сына — и сделала бы это, возникни у нее хоть малейшие подозрения. Когда пойдешь за ключом, можешь взять и эти документы. — И она закрыла дверь.
Писатель вернулся в номер и зажег свет. Несколько секунд он стоял, опершись на дверь, и осматривал помещение — точно так же, как несколько дней назад в своей мадридской квартире. Энергосберегающая лампочка постепенно нагревалась, но пока еще светила тускло, и комната казалась пустой и холодной. Мануэль перевел взгляд на древний радиатор, покрытый множеством слоев краски. Тот, словно в знак приветствия, затрещал, дав понять, что начал нагреваться. Писатель подошел к двери, отделявшей его номер от соседнего, стараясь не наступать на скрипящую половицу. Протянул руку, дотронулся до щеколды — так осторожно, будто это была бомба, — беззвучно отодвинул ее и несколько секунд стоял неподвижно. А затем так же аккуратно закрыл задвижку.
Словно следуя неслышному зову, он подошел к кровати. Та была аккуратно застелена безупречно чистым покрывалом шоколадного цвета, а на подушке лежал белый цветок. Мануэль снова взглянул на дверь, ведущую в соседний номер: он сам только что проверял — щеколда была закрыта.
— Почему? — прошептал писатель. — Что это значит?
Он взял в руки цветок, свежий и хрупкий, словно только что срезанный, ощущая полное смятение и пытаясь разобраться в чувствах. Глаза Ортигосы вдруг наполнились слезами, и, внезапно разозлившись, он открыл ящик тумбочки и сунул туда цветок. Ему не нравилась эта узкая, словно солдатская, кровать. Мануэль понимал, что ночь, проведенная без Кофейка, покажется ему долгой и особенно тяжелой. Он привык смотреть в блестящие глаза, ощущать под рукой густую шерсть и слышать тихое посапывание — все это помогало ему чувствовать себя лучше. Наверное, стоило поехать и забрать пса, хотя Ортигоса осознавал — не без некоторой ревности, — что песик все сильнее привязывается к Антии. Мануэль точно знал, что не заснет, к чему себя обманывать? Он включил телевизор, убавив звук до минимума, и сел за стол, стремясь оказаться в единственном месте, где мог отдохнуть: во дворце.
В половине пятого утра Мануэль стащил с кровати покрывало, упал в постель и закрыл глаза.
