— Ты прибежал сюда живой и здоровый! — с дрожью в голосе воскликнула она и вцепилась в мою руку. — Спасая собственную шкуру, ты убил его! Сволочь! Негодяй! Подонок! Вонючее дерьмо! — Ее захлестнула безумная ярость. Она вскочила и принялась бить меня своими ладошками по лицу. Я не закрывался. Мне было больно, но не от ее ударов, а от безвыходности положения. Она била, что-то выкрикивала, а я молча сносил ее отчаяние. — Взорвал! Гад! Негодяй! Может быть, он был еще жив! Трус несчастный! Тебя убить мало! Ты убийца!
Она быстро выдохлась. Наконец слезы прорвались наружу, Катя закрыла руками лицо, и рыдания стали сотрясать ее хрупкое тело. Невдалеке остановились две старушки и с любопытством прислушивались к этой, как они думали, семейной сцене. Я махнул им рукой, и они деликатно удалились.
Катя рыдала и не могла остановиться. Это уже была нервная истерика. Надо было срочно везти ее домой. Я подхватил девушку за талию. Она не сопротивлялась. Остановил такси, и через несколько минут мы уже были в ее квартире, а точнее, в их квартире. Я налил ей коньяку, она выпила и не заметила, что пила. Потом налил минеральной воды и после этого уложил ее в постель.
До самолета у меня оставалось еще целых четыре часа. Катя успокоилась, но слезы сами текли из ее глаз. У нее наступило ступорное состояние. Она ни на что не реагировала, молча смотрела в одну точку, на мои вопросы не отвечала. Ее надо было увозить в Союз.
Тут полковник показал чудеса оперативности — был готов и билет, и паспорт. Я собрал все вещи, ее и Алексея. Полковник отвез нас в аэропорт «Сабена», и мы улетели транзитным рейсом «Люфтганзы». Всю дорогу до Москвы Катя молчала, как и прежде, глядела в одну точку — ступорное состояние у нее не проходило.
Встречали нас Лазарев и Шеин. С ними была женщина, мать Алексея, как я догадался. Они с Катей уехали на одной машине, а я вместе с Лазаревым и Шеиным — на другой. Так закончилась моя скоротечная эпопея, но мне показалось, что я прожил за это время большой кусок жизни…
В редакции все было по-прежнему, ничего не изменилось за это время. Володя Давыдов сидел на своем месте и что-то усиленно правил. Нина Столярова обрабатывала интервью, которое я ей устроил с турецким послом господином Ишыком. Сделать это мне оказалось довольно легко. На одном из приемов в посольстве Ливана я стоял с послом Туниса господином Бузери и его очаровательной супругой. Мы обсуждали последний концерт русской музыки в Колонном зале, куда был приглашен дипломатический корпус. К нам подошел господин Ишык. Он был один, его супруга улетела в Анкару по семейным делам.
— Я слышал, что наш дуаен[1] договорился с Министерством иностранных дел о поездке на Байкал. Фантастика! Дипломаты на Байкале! — Он отпил глоток шампанского и улыбнулся мне. — Вы, конечно, бывали на Байкале?
— Зимой там не особенно интересно. Вот летом… чудо!
Мы еще поболтали на различные темы. Но это не был пустой разговор: дипломаты осторожно щупали те вопросы, которые их интересовали. Я же вспомнил о просьбе Нины Столяровой и спросил господина Ишыка:
— Вы могли бы дать интервью корреспонденту АПН в связи с предстоящими праздниками Великой Октябрьской социалистической революции? Хотелось бы о традициях добрососедства, заложенных еще президентом Турецкой республики Ататюрком.
— Я подумаю над этой темой, — ответил посол, а я перевел это на свой язык: «Надо согласовать со своим правительством».
Он принял Нину, час беседовал с ней, отвечал на ее вопросы, а потом вытащил несколько машинописных страниц на турецком и сказал:
— Интервью готово. Расставьте вопросы, где вам будет удобно.
Из своего угла, где у нее стоял стол, Саша Алиханова с нескрываемым любопытством смотрела на меня и качала головой, отвечая собственным мыслям. Она встала и села напротив.
— У тебя такой измученный вид, что я подумала, не болен ли ты. Темные круги под глазами. Если бы не одна деталь, я бы подумала, что у тебя была грандиозная попойка и ты еще в трансе.
— Какая деталь?
— У тебя появилась седина на висках. Это что-то новое.
«Да, Саша, ты проницательна до ужаса. Могло бы не быть седины и той картины, которая все стояла перед глазами, когда Катя Маслова обезумела от горя. Я не мог избавиться от вида ее пустых, безжизненных глаз, ее хлещущих обвинений, что я жив, а Барков мертв. Этот укор непрестанно стучал у меня в мозгу. Только гильотина могла бы вылечить эту головную боль».
— Что ты, Саша! Седина у меня уже года два-три, — вяло возразил я, но она не отставала:
— Нет! Что-то тебя так потрясло за эти дни, ты сильно изменился. Потухшие глаза, измученный вид. Ты сразу постарел. У тебя и сверху на голове появилась седина.
— Есть люди, которые просто рано седеют. Я как раз такой — без причин и потрясений, — сумел-таки угомонить Сашу.
— Тебе жениться надо, — заключила она под занавес. — Могу познакомить. — Саша лукаво взглянула мне в глаза.
— Для свахи ты слишком худа, — отшутился я от ее предложения.
Как-то я решился и навестил дом Барковых. Открыла мне мать. Она сразу узнала меня и впустила в прихожую.
