— Бог — это дело твоей совести. И ты, сынок, напрасно себя казнишь. В нашей работе бывает и такое. Потом ищут на всякий случай стрелочника. Ты думаешь, мне простили гибель Бориса Ивановича в Иордании? В сущности вины-то моей нет. Но сейчас не это срабатывает. Причина моего перемещения в Монголию лежит значительно глубже, чем можно даже предположить. Чтобы ты не терзался, я приоткрою тебе занавес. Материалы из Франции, которые Алексей добыл ценой собственной жизни, — это огромная услуга, оказанная тобой и Барковым Родине. Сейчас в Одессе прошли аресты, обнаружилось такое дерьмо, ты себе и представить не можешь. Как только стало известно, что мы добыли информацию, началась возня, потом паника, и притом на самом высоком уровне. Секретарь Одесского обкома партии Синица примчался в Москву. Он отлично знал, кому, когда и сколько привозил из Одессы. Разговор у него был прямолинейный с Сусловым, картина отвратительная: замешаны в получении всякой мзды члены семей некоторых из Политбюро. Главный идеолог публично, не называя имен, метал громы и молнии, а в узком кругу сказал, что такая информация не должна появиться в печати: это политический скандал мирового масштаба и пятно на Политбюро. Там замешаны были родственники и самого Суслова, и сын Брежнева, и зять, и дочь.
Борис Пономарев, руководивший международным коммунистическим движением, считал, что такое разоблачение нанесет удар по идейным позициям КПСС в международном коммунистическом движении. Что делать? Прежде всего отстранить от этого дела того, кто держит все нити компромата. Дело передать надежному человеку. Суд в Одессе провести, но на локальном уровне, только по отдельным случаям контрабанды червонцами. Вообще, нити, идущие вверх, отрубить — центральный аппарат КПСС должен быть чист, святее Папы Римского.
Дальше крутить это дело не стали, провели посильную чистку в одесском КГБ, ряд сотрудников уволили якобы по подозрениям в валютной контрабанде. Возможных агентов ЦРУ постарались изолировать, но обвинений в этом направлении не выдвигали. Получился неплохой фарс. Что ты собираешься делать? Или ты уже свое продвижение закончил? Будешь журналистом до конца своих дней? Не поскользнись среди дипломатов. Падать будет больно. В случае чего иди прямо к Лазареву — он пока еще в силе. — Вопросы, рекомендации, пожелания — все генерал выдал одним духом, без пауз и ожидания ответов.
Я понял его — он расстроен несправедливостью, и ему хотелось выговориться. Я же был шокирован тем, что услышал от него. Это не укладывалось в моем патриотическом сознании…
…Мы прилетели в Иркутск. Отсюда должно было состояться познание дипломатами Сибири. Гостиница напоминала гостиницу «Москва» — массивная, полы в коридорах застелены стандартными ковровыми дорожками. Вроде все как должно быть и вроде не все — уж слишком казарменное. Что делать? Так раньше строили, так угрюмо обставляли, но надежно и надолго, сколько будет стоять советская власть.
Потом нам устроили ужин. Ресторан работал только для полусотни дипломатов, секретаря Иркутского обкома партии с его сопровождением — то ли телохранителей, то ли слуг, — и, разумеется, для меня. Почему-то так получилось, что я оказался единственным корреспондентом, допущенным сейчас в дипломатический корпус, и поэтому прилетел сюда. Я даже не знал своей задачи. Борис Сергеевич ничего мне не поручал. В своей обычной манере загадочно улыбнулся и сказал:
— Знакомься, отдыхай, смотри, слушай. Журналистскую инициативу у тебя не отнимаю. — Это был весь его ответ на мой вопрос.
Кормили нас так, будто нам предстояла голодная неделя. А поили… Они выпили столько, сколько не пили и за месяц. Конечно, блеснул гостеприимством за государственный счет секретарь обкома. Сам он набрался быстро, и я не заметил, как слуги тихо его умыкнули из зала. Так уж получилось, что я оказался один за столиком. Дипломаты — кто с женами, кто в одиночку, — были все между собой хорошо знакомы и расселись по четверо за столиком. Где-то часам к одиннадцати вечера сказалось то, что иностранцы плохо рассчитали свои силы в борьбе с настоящей русской водкой. Они развеселились, громко, не по-дипломатически, смеялись, переговаривались через весь ресторан.
Среди женщин я выделил двух: мадам Бузири, жену посла Туниса — худенькую, красиво причесанную шатенку с гордой головкой на шее, увитой какими-то замысловатыми бусами. Вторую я совсем не знал, видел ее впервые, но что она была без супруга, понял это сразу. Сколько ей было — трудно сказать, но где-то к пятидесяти. Лицо молодое — очевидно, делала подтяжку, потому что морщинки на шее все же выдавали ее возраст.
