Да, тут повеяло моей молдавской практикой. В Молдавии отдавал часть денег своему шефу, писал липовые отчеты в КГБ. В Одессе сами чекисты наладили переброску долларов через Ливан. В Москве тоже есть свои Иваны Дмитриевичи в органах безопасности, которые не прочь урвать клочок со шкуры КГБ. Мне вспомнилась реакция Шеина, когда я спросил его в Каире, сколько я должен отдавать ему из подотчетных фунтов. Какой яростью блеснули его глаза! Такому человеку место только в Монголии. Здесь он как белая ворона среди черных Абрамычей.
Первый раз я пошел на дипломатический прием в посольство Непала вместе с Любой. Какое это было волнение: что надеть, как себя вести, языка не знает. Я улыбался ее страхам, потом успокоил, что надо вести себя так, как она ведет себя в театре, в фойе перед началом спектакля. Там все прогуливаются, показывая, что на них надето, мужчины обмениваются репликами, и все едят, пьют «а-ля фуршет» — стоя.
— Если чему тебе стоит поучиться, так это есть стоя. Как корова или лошадь.
Люба засмеялась. Ей эта шутка пришлась по вкусу.
Мы приехали на пять минут позже назначенного в приглашении времени. Прием был в посольстве, и встречал гостей сам посол Дамодер Шам Шер Рана. Он был неженатым человеком, поэтому стоял у входа один. Выглядел Рана типичным представителем индийских краев, но был одет в черный строгий костюм. Напротив него были две его сестры, завернутые в сари, с искусственными родинками на лбу. Перед тем как мы вошли в холл, я рассказал Любе, что господин Рана из королевской семьи и в его доме тринадцать женщин — все родственницы. Самая младшая, изумительной восточной красоты сестра — ей восемнадцать лет, — больна туберкулезом. Влюбилась в нашего русского парня из университета. Посол направил бумагу королю и матери-королеве с просьбой рассмотреть вопрос о ее замужестве с безбожником. Решения королевский совет пока не вынес.
Господин Рана обрадовался нашему появлению. Мы, вообще, как-то быстро сошлись с этим принцем, и иногда он приглашал меня на коктейль без всякой причины, просто так, от скуки. Мы пили коньяк из больших круглых фужеров, болтали, но Рана быстро пьянел. Помню, однажды я с двумя моими знакомыми журналистами — Геной Ереминым и Юрой Зиньковским — были у него на коктейле, и Рана сильно набрался. Через час ему предстоял визит в посольство Великобритании по приглашению сэра Харрисона. Я не знал, как он туда пойдет. Но Рана выпил какой-то настойки и вскоре довольно твердо держался на ногах.
Как-то он посетовал, что в свои сорок лет не имеет семьи.
— Мне трудно жениться, я из королевского рода. Жена должна быть тоже из высокой, знатной семьи. Но я не нашел себе пары. А без женщин мужчине тяжело. Да и о потомках пора подумать.
На Любу Рана глядел с нескрываемым восхищением и сказал ей по-английски длинный, по-восточному замечательный комплимент.
Я представлял ее всем знакомым дипломатам как свою жену. Потом сказал ей об этом. Она пристально поглядела мне в лицо и заметила с ироничной улыбкой:
— Если это нужно ради дела — потерплю!
— И ради дела тоже!
Здесь, на приеме в посольстве королевства Непал, я и сделал ей предложение. Люба, как я понял, была моя первая настоящая любовь. Много у меня было до нее встреч с женщинами, но Люба — единственная и неповторимая.
…В Узбекистан дипломатический корпус поехал в конце лета. Для меня эта поездка оказалась малоинтересной. Восточное гостеприимство просто перехлестывало через край. Мы проехали на автобусах через всю Голодную степь, и там, где делали остановки, нас поили различными коньяками, кормили шашлыками и пловом, и длиннющими тостами, после которых ни один иностранец не мог отвертеться от «пей до дна». Особенно выделялся в этом отношении Карим Мамарахимов, полковник МВД. Он так искусно убеждал их, что вечером в Ташкенте весь дипломатический корпус был не в состоянии принять приглашение главы мусульманской церкви Зия-Утдина Бабаханова. Поэтому встреча была перенесена на утро. Половина из них болели не от выпивки, а от обжорства, поэтому стол, который ломился от яств в резиденции Бабаханова, почти не был тронут. Дипломаты отпивались боржоми и с ненавистью глядели на поджаренные куски баранины, дымящийся плов, огромные гроздья винограда, персики, яблоки, разваленные на ломти сочные дыни. Это были уже не едоки. Всем нам от имени мусульманской церкви преподнесли ценные фолианты с красочным изображением религиозных памятников культуры Узбекистана и пояснительным текстом на арабском, персидском и английском языках.
Как ни страдали больными желудками дипломаты, а я своей журналистской обязанности не оставил. Может быть, это жестоко, когда ноет от боли желудок, требовать от них ярких впечатлений от одной из восточных советских республик, но мою просьбу они выполнили и написали свои богатые сочинения…
Абрамыч встретился со мной, как только я прилетел из Узбекистана. Он схватил все мои интервью, полистал, понял, что не сможет в них ничего понять, потому что не читает по-английски, да и не только по-английски, и потребовал:
