Да, он вспомнил меня, и я обрадовался.
— Как ты живешь? — задал я глупый вопрос, хотя мог бы и догадаться по шапке с мелочью и плакатику на шее.
— Хорошо, — все так же тихо ответил он и снова воровато оглянулся, словно бы искал за собой слежку. — Тут сержант ругается. Не положено просить, — пояснил он. Потом улыбнулся и идиотски захихикал. — Пенсию мне дали. Теперь стало легче, — уже довольно бодро заверил он меня.
— Живешь где?
— Неподалеку. С мамой. — И снова идиотски хихикнул.
— Я слышал, ты был ранен?
Он в третий раз оглянулся и почти шепотом сказал:
— Да, вот тут, выше правого виска, вошла пуля. — Он приподнял прядь волос, и я увидел вдавленный пулей шрам на коже на правой стороне посередине залысины. — Пулю сейчас трогать нельзя, но потом будут оперировать.
— А где твоя жена? Она была с тобой в Бейруте?
— Она ушла от меня. Говорит, я стал не такой. Совсем не такой.
«Господи, кому ты нужен, кроме родной матери!»
Следующей фразой он просто сразил меня наповал:
— Сейчас все хорошо, у меня пенсия шестьдесят пять рублей.
«Шестьдесят пять рублей! Столько стоит твоя преданность Родине! Столько стоит твоя дырка в голове, которую ты получил, думая о Родине и вербуя для этой цели ливанского летчика! Шестьдесят пять рублей!» У меня кольнуло сердце от жалости к этому несчастному полуидиоту, который даже не понимает, что за свою преданность делу Коммунистической партии выброшен на свалку.
Мы еще поговорили минут пятнадцать. Он все идиотски хихикал и оглядывался по сторонам, опасаясь зверя — сержанта милиции, понижал голос до шепота, когда отвечал на мои вопросы. А я глядел на табличку: «Братья и сестры…», и слезы стояли в моих глазах. Я выхватил из кармана пачку двадцатипятирублевых купюр и, не считая, сунул ему во внутренний карман пиджака. Он даже не понял моего жеста и все твердил, что у него теперь порядок.
— С мамой стало легче жить: у нее пенсия, у меня шестьдесят пять рублей.
Сейчас была наша четвертая встреча: первая — на уроках у Мыловара, вторая — в Бейруте, когда его вынесли из подъезда на носилках, тяжело подстреленного пулей агента из Сюртэ, третья — у церкви.
И вот теперь он снова стоял передо мной. Но это не был опустившийся полуидиот. На нем красовался отлично скроенный костюм темно-синего цвета в полоску. Я вряд ли ошибся, подумав, что костюм из Голландии фирмы «Голден». Да и туфли не фабрики «Скороход», скорее всего это была «Саламандра» — как раз в это время в московских магазинах «Саламандра» прочно заняла место на полках. Итальянский галстук, синий в полоску. И стригли его, видно, в дорогом салоне на улице Горького. В руке он держал кейс с шифрозамком. Я засомневался — вдруг это не Рогов. Слишком хорошо я помнил, несмотря на прошедшие годы, того Рогова, которого встретил на смотровой площадке с плакатом на шее.
Я обошел его и остановился у стены, где висело несколько картин какого-то художника — очередная экспозиция. Мне не было видно места, куда вошла пуля, его прикрывали зачесанные направо волосы. Он разглядывал картину и, очевидно, почувствовал мой взгляд, потому что повернулся, мельком взглянул в мою сторону и перешел к другой картине. Это был все-таки он, несмотря на ту метаморфозу, которая с ним произошла.
Он внимательно смотрел на то место, где был автограф художника, даже слишком внимательно, отчего приблизился к картине вплотную, словно приглашая и меня сделать то же. Я посмотрел на автограф той картины, которую он только что рассматривал, и смог разобрать лишь несколько букв: «Ив. Ро.» — дальше художник сделал немыслимый росчерк. Неожиданно меня осенила безумная мысль: «Ив. Ро.» — это же Иван Рогов! Я снова вгляделся в строгий профиль мужчины и убедился, что не ошибся.
— Ваня! — тихо окликнул я его.
Он повернул голову. Да, это был Иван Рогов. Но в его глазах не читались тревога и любопытство. Они смеялись. Казалось, он ждал, что я его окликну, потому что сразу слегка улыбнулся.
— Неужели это ты? — изумленно спросил я его, не в силах сдержать радостной улыбки.
— Конечно! Удивлен? — Он, довольный, ухмыльнулся.
Не то слово! Я был сражен: на меня смотрели умные, внимательные глаза. Они искрились от сдерживаемого веселья. Черт возьми! А где тот хихикающий идиот, который оглядывался тревожно, будто искал за собой слежку сержанта? Что же с ним произошло?
— Ваня, это какое-то чудо! — воскликнул я. — Тебя оперировали?.
— Я сам себя оперировал, — усиливая мое любопытство, ответил он загадкой.
— Конечно, я понимаю, мы приучены не задавать вопросов. Но мне трудно справиться с изумлением, которое ты вызвал своим видом. Что же произошло?
— Все очень просто. Как ты думаешь: нужны свидетели той секретной операции, которая провалилась, и того поганого времени?
