Я промолчал. Мне все стало ясно: эти годы он косил под идиота, тем более в это легко поверить после такого ранения в голову. Он опасался за свою жизнь: чтобы спрятать концы в воду, участник этой сверхсекретной операции должен был исчезнуть и унести с собой всю тайну. Может быть, так оно и было бы, а может, и нет — слишком серьезная проблема. И какие существуют инструкции — кто знает, только ГРУ. Да, опасения Ивана, наверное, не лишены оснований. Какой спрос с идиота, он и свою фамилию не всегда мог вспомнить. И все же я не поверил в ту опасность, которую видел он.
— У тебя хватило сил и мужества играть роль идиота все эти годы? — восхитился я недюжинной волей, которую он проявил, чтобы выжить.
— Хочешь жить — замри! Но я не все время был идиотом. Когда лежал на госпитальной койке, понял одно — надо все «забыть», все «забыть», а потом, спустя годы, постепенно вспоминать, кто я и что я. Перед тобой никогда не хотелось играть идиота, но и показать, что я нормальный, было все же рискованно. Вдруг ты… А тебе я очень благодарен за те деньги — мы так в это время нуждались. То, что я собирал с добрых людей, мне не принадлежало, это Богово. Я в неоплатном долгу перед Всевышним, что остался жив, что остался человеком. Все, что подавали мне добрые люди, отдавал в церковь и нищим. Это были не мои деньги! — повторил он с дрожью в голосе. — Кстати, как тебя сейчас звать-величать? Тогда у нас были чужие имена.
— Анатолий Головин. Корреспондент агентства печати «Новости», аккредитованный в дипломатический корпус силами КГБ.
— А я начал писать картины, — с плохо скрытой гордостью сообщил он. — Говорят, в них много ненормальной фантазии. Может быть, поэтому они и оригинальны. Когда пишу их, отключаюсь от земного, ухожу в иной мир, доступный лишь моему сознанию. И там нет места нашей горькой реальности.
— Так это, выходит, твои картины? — удивился я, хотя уже был уверен по его автографам.
— Да, это моя вторая выставка. Первую раздавили бульдозерами на Профсоюзной улице. Может, слышал? Антиреализм! Безыдейщина!
— Слышал. Писали, что один из художников псих ненормальный. Это про тебя?
— Конечно, — усмехнулся Иван. — Меня тогда привозили в КГБ, и я им показал, что такое идиот! Отстали.
Были со мной предельно вежливы, обходительны — нельзя же измываться над больным! Жаль, три мои картины там пропали. Но я написал новые, четырнадцать полотен, — указал он на одну из картин. — Смотри, «Закат человеческой жизни».
Мне было непонятно в ярких красках, где же тут закат. Иван пояснил:
— Смотри эту гамму — это жизнь в ее многообразии. А вот сюда идут тусклые цвета, все, что мы еще видим, но оно уже не для нас — идет закат. — Он весь преобразился, блеск в глазах, лицо одухотворенное и мягкая, доверительная улыбка.
Удивительно, но я вдруг увидел его картину совершенно в другом свете. Представил себе нашу возню в жизни: всплески и разочарования, пики яркие и тусклые в цветовой гамме. И я разглядел и дома, и человеческие лица в радости и ужасе. Что-то подобное я видел у Босха. Но он был ненормальный. А Иван со своим всплеском творческой фантазии? Но в его картине был смысл: в той извилистой дороге, которая вела в тусклое никуда. Нет, все-таки он был талантливый художник. Может быть, это пуля в голову пробудила в нем дремавшую фантазию? Ведь такое было, например, с болгаркой Вангой, которая после урагана, ударившись головой о землю, стала ясновидящей.
— Вот еще две картины. Вторая называется «Здесь и там». Здесь — на земле, в жизни, а там — по ту сторону бытия. Ты веришь в загробную жизнь?
— Я верю, что мы уже когда-то жили в другой жизни.
— Именно это я и отразил на картине. Один француз предложил мне за них сумасшедшие деньги. Но я до этого еще не созрел. Хочется, чтобы свои люди посмотрели. Уже прогресс: мне разрешили выставить картины в Домжуре. Будет выставка в Париже, может быть, пробьюсь. А так хотелось бы!
Передо мной был совсем другой человек. Могли ведь и убить в Ливане. Возможно, могли убить и свои, чтобы свидетель случайно не рассказал о своих тайных делах. Он будто уловил ход моих мыслей и сказал:
— Есть мечта написать картину-символ, как все произошло там, в Бейруте. Я и название ей придумал: «Сигнал», и набросал контуры. Это будет грандиозное полотно, но время для него не пришло. Поверь мне, время это идет: ценности будут определяться не тем, как мы ловко лжем друг другу, как на собрании говорим одно, думаем другое, а третье высказываем на кухне. Я начал такую картину, называется «Трехликий Янус». Это страшное разоблачение нашего партийного «сегодня». Время приближает нас к развалу партийной правды, к разоблачению идеологической лжи. Когда мы все это увидим, мы ужаснемся, что десятки лет верили и лгали, что так и надо жить. Нострадамус утверждает, что это время наступит, когда коммунизм перешагнет свою семидесятилетнюю черту. Поживем — увидим. Я тебя разочаровал?
— Нет. Ты высказал то, над чем я иногда размышлял и не находил ответа. Но я пришел к Богу! Трудно, но пришел.
