Зина уже спала на диване, я снял ее шикарные туфли и аккуратно поставил на стол. Мне почему-то показалось, что таким туфлям «карьера девушки», из самой Англии, место только на столе. Укрыл ее пледом, а сам улегся на кровать.
Утром я не спешил тащить крест на Голгофу: что в девять, что в одиннадцать меня выпрут с работы — результат одинаков. Мы позавтракали, а точнее, выпили по большой чашке крепкого кофе, и тут под окнами раздался звук сирены. Это была машина Тимуша.
Директор был один в кабинете, и мне показалось, что настроен он благодушно. Андрей Иванович протянул мне лист бумаги с машинописным текстом. Сердце стало медленнее биться, хотя именно этого я уже ожидал.
Сразу бросилось в глаза: «Приказ». Я, не читая, повертел его в руках и сказал замогильным голосом:
— Конечно, работу мне искать вы не будете. Не тот случай.
Тимуш похлопал глазами, потом до него дошел смысл сказанного мной, он улыбнулся и задиристо воскликнул:
— Отчего же! Я уже нашел тебе место! Читай приказ!
В приказе была благодарность и премия, и назначение на другую должность.
— САМ, — указал Андрей Иванович пальцем в потолок, — смотрел твой репортаж. Помощник звонил, сказал, что Первый секретарь ЦК одобрил такую работу телевидения: раскрепощенно, правдиво. «Если бы не было звонка, приказ был бы, наверно, другой», — подумал я, проявляя свинскую неблагодарность к директору.
Трудно было сразу перестроиться, я уже был готов к репрессиям, и в этом никаких сомнений не оставалось, и вдруг…
В приемной сидели секретарша Марина, диктор Лариса и верный друг Зинуля. Они весело улыбались и стали шумно поздравлять с повышением.
— Я как услышала мужской голос вместо Ани, подумала: ну, все, Панасьян хомутнул в эфир, — с непонятным восторгом воскликнула Лариса. — С тебя причитается! — Она с хитринкой в зеленых глазах внимательно посмотрела на меня.
«Ты мне нравишься!» — потеплел я душой оттого, что девочки так искренне обрадовались моему воскрешению.
— Никаких проблем, Лариса. Клуб у меня всегда открыт. Кто хочет, тот посещает. Так что будем рады, — понес я какую-то несуразицу. Вот уж действительно мужики ведут себя глупо перед девушкой, которая им понравилась.
В тот же день мы случайно оказались вместе в нашей столовой, и я сел за стол к Ларисе. Мы болтали о всяких пустяках. Я бы потом и не вспомнил, о чем мы говорили. Я из кожи вон лез, изображая из себя остроумного эрудита. Она смеялась моим шуткам, половина из которых уже были с бородой. Обед затянулся, и Лариса вдруг вспомнила, что у нее эфир, а она не просмотрела информацию. Я остался один и с блуждающей улыбкой глядел на стол. Неожиданно на плечо легла тяжелая рука. Ваня Голомуз стоял за моей спиной и без улыбки встретил мой вопросительный взгляд.
— Ты долго собираешься работать на телевидении? — спросил он без всяких шуток. Я с недоумением расширил глаза.
— Не понял!
— Если долго, то обедай в другой компании, не то Тимуш тебе подыщет место. Усек?
Как тут не усечь? Надо быть идиотом! Очевидно, Тимуш и Лариса так умело скрывали свои отношения, что я ничего не замечал. Да и неудивительно, по характеру работы я был далек от нее и от директора тоже. Хорошо, что Ваня предупредил, а то я уже возомнил о себе…
Дальше пошла рутинная работа. В две недели раз мы выезжали на какое-нибудь предприятие, и там я по отработанной схеме проводил репортаж, получив относительную свободу в использовании текста. А с рабочими на предприятии я так научился обращаться, так ставил им вопросы, что они при ответах не пользовались написанным текстом. Получалось все очень естественно.
Однажды секретарь Тимуша подала мне несколько страниц, напечатанных на машинке. Это был мой первый репортаж. Я вопросительно взглянул на Марину, и она пояснила:
— В тот вечер, когда ты вел с фабрики репортаж, Андрей Иванович записал на магнитофон, потом до двенадцати ночи я перепечатывала его на машинке. Он ждал, пока я закончу, потом на первом экземпляре поставил визу: «Разрешено к эфиру». Второй остался у меня. Ты знаешь, что это?
Уж мне-то не знать! Это был спасательной круг для меня. Тимуш решил в случае чего принять все на себя. Хороший он мужик! Это не паршивая сука Иван Дмитриевич! Я еще раз, прежде чем мы расстались с ним, столкнулся с его высокой порядочностью.
