Антоныч разочарованно махнул рукой:
— Это не подойдет. Мне ухватистого чего-нибудь, чтобы зараз глушило.
— Такого нет, к сожалению. Да вы зайдите, чайку попьем, побеседуем, может, и отпустит вас.
Антонычу зайти хотелось, но не решился он беспокоить людей. Федора Федоровича и супругу его Варвару Петровну он почитал очень, уважал. Никто от них никогда слова грубого не слышал, в любое время заходи в дом, вызывай к больному, отказа не будет. Не кичится Федор Федорович, что заслуженный доктор республики, попросту живет. И Варвара Петровна под стать ему, уважительная женщина. Вот только сама болеет часто, хотя и докторова жена.
Антоныч откланялся.
— Извиняйте, Варвара Петровна, за беспокойство. Поздно уже, пойду я. Авось перебьюсь. Мне бы только до утра дотянуть, а там наладится все.
— Крепитесь, Антон Павлович, вы же сильный человек. Переборите себя. Одну минутку подождите…
Хозяйка скрылась за дверью и тотчас вернулась.
— Вот, Антон Павлович, возьмите таблетки. Примите сразу все и ложитесь спать. Снотворное это.
От домика доктора Антоныч повернул, почти невольно, в сторону Насти-продавщицы. Последняя надежда была — Федор Федорович. Теперь ему уже никакие таблетки не помогут, теперь не устоять…
Бригадир спешил. Петлял переулками, дворами, сокращая путь. Настя жила за базой их неподалеку. Базу Антоныч решил проскочить прямиком, через хозяйственный двор. У конюшни Соловья в заборе был лаз, прикрытый доской. Антоныч протиснулся в лаз и… замер, прислушался. Рядом, за стеной конюшни, жевал что-то Соловей, вздыхал. Сеном пахло, навозом свежим. За конторкой у складов слышались голоса.
«Кто может быть? — встревожился бригадир. — Дядя Яша, поди, спит, пень старый. Взглянуть надо, что за люди?»
Антоныч осторожно прокрался вдоль складских дверей, пятнеющих белыми номерами, выглянул из-за угла. У старой эстакады стоял вагон. Сиротливая лампочка на покосившемся столбе мерцала, будто яркая ночная звезда, из лунного полумрака высвечивала лишь крышу вагона да темные фигуры на эстакаде.
«Волки», — облегченно подумал бригадир, — вагон вымучивают».
Антоныч вдруг ожил, распрямился. Раздумывал мгновение, потом сорвался с места, побежал. Легко вскочил на эстакаду, крикнул:
— Привет, убогие! Подсоблю вам!
Бригадира не узнали. Угрожающий мат полетел в него со всех сторон. Не смущаясь, Антоныч ответил семиэтажным, развесистым.
— Как кладешь, дура! — загремел он на всю базу. — Эстакады на полвагона не хватит, на землю выгружать будешь, мать твою разэтак! В семь рядов клади.
— Да это никак Антоныч, бригадир базовский, — услышал Антоныч голос заготконторского «волка» Васьки Дурмашины. — Точно, он.
Антоныч хватал тройники с нижних рядов, швырял их вверх, закрывал «шляпы». Потом в вагон кинулся. Здесь в темноте, будто в соку собственном, варились в матерщине невидимые фигуры. Ящики рассыпались, били по ногам, валились на головы. Грохот рушащихся тройников, предостерегающие крики, — все перемешалось с невидимой цементной пылью, которая мягким ковром устилала пол вагона, от которой першило в горле, слипались глаза.
Бригадир выскочил из вагона, нырнул под эстакаду, нащупал в укромном уголке огарок свечи. Приладил его в вагоне на двери, зажег, скомандовал:
— Разберись, убогие, на две половины. Справа, слева по одному заходи. Трап тащите. Шевелись!
Пока вожак «волчьей» артели — длинный, худой, в модном приталенном пальто, волоком вымучивал из вагона тройник, захлебываясь проклятиями, Антоныч успел сделать четыре ходки. Никогда еще бригадир не работал в таком темпе. По эстакаде скользил мелкими-мелкими шажками, будто на коньках ехал. Телогрейку не сбросил, пропотеть хотел. Из сухого, сплетенного из одних мускулов тела выгнать пот нелегко было, но чувствовал бригадир, как дышала уже жаром спина, взмокли под шапкой волосы. Тяжесть груза не чувствовал, «стрелял» тройниками в ряды издалека, до штабеля не добегая. Вьюном скользил в полутемном вагоне между неразворотливыми фигурами, мгновенно срывал тройник себе на плечо, бежал, швырял, вновь поворачивал назад.
«Волки» и халтурщики смолкли, охотно уступали бригадиру и дорогу, и очередь. Вожак артели запахнулся в пальто, отошел в сторонку, уселся на ящики. Вокруг него сгрудились остальные, закурили. Кивнув головой на бегущего бригадира, вожак выразительно повертел у виска пальцем, сплюнул.
— Долю урвет, — высказал опасение кто-то.
— Горло перегрызем, — сипло успокоил вожак.
— Да это же Антоныч, он не таковский, — подал голос Дурмашина. — Ты че, про заготконторского Антоныча не слыхал?
Бригадир уже не замечал никого, не слышал, весь в работу ушел. Спина горела, как в парной после веничка, свободность в груди появилась, в дыхании легкость. Ощущал Антоныч, как с каждой новой ходкой выходит из него дурнота разная, непотребность. Будто вливают ему в жилушки свежую кровь, молодую, игривую. И не верилось уже, что всего полчаса назад ломал его какой-то зеленый змий.
Над головой бригадира бездонный звездный свод начал бледнеть, теплиться предутренней светлынью. Зарождался новый день, по наметкам Антоныча обещавший быть солнечным, погожим.
