Данила, затаив дыхание, во все глаза смотрел на отца. Под глазами у папы темнели морщинистые мешочки, виски стали белыми, а волосы со лба сдвинулись далеко на затылок. И Данила подумал вдруг, что скоро его папа очень будет похож на Илью Борисовича. Он никогда уже не возьмет в руки гантели, а на спине его не взбугрятся красивые мускулы.
— …мама ушла в мастерскую, — продолжал папа, — хочет еще поработать. У нее скоро выставка, она нервничает…
Данила молчал.
— Я, пожалуй, тоже схожу кое-куда. Если задержусь, не беспокойся, спи спокойно. Один оставаться не боишься?
— Не боюсь.
— Ну вот и хорошо. Ты у меня молодец, ничего не боишься.
— Нет, не «ничего», — тихо возразил Данила, — боюсь…
— Вот и хорошо, — рассеянно повторил папа и поднялся с дивана.
— Папа! — окликнул Данила отца, когда тот взялся за ручку двери.
— Да.
— Папа, я хотел сказать тебе… Ты прогони собаку.
— Какую собаку?
— Ну, ту, во дворе. Которая кричит.
— Собака не кричит, а лает.
— Нет, кричит.
— Ну хорошо, хорошо, прогоню. Спи, сынок, или читай.
Лязгнул дверной замок, шаги отца глухо простучали за стеной по лестнице. Потом в подъезде хлопнула дверь, и наступила тишина. Данила не сразу догадался, почему стало так тихо. Случайно взгляд его скользнул по стене, маятник часов был недвижим. «Странно, я не удивляюсь тому, что часы остановились, хотя я совсем недавно поднял гирьки, — подумал Данила. — Всего несколько секунд назад они спокойно и ровно тикали, отсчитывали время и вдруг остановились? Наверное, я просто взрослею и потому на многое начинаю смотреть спокойно, даже глаз у меня стал дергаться меньше, — продолжал мысленно рассуждать Данила. — Я уже привыкаю к тому, что мама с папой часто говорят мне неправду. А я сам? Сам-то я… — от неожиданной мысли Данила приподнялся на локте, потом сел, сбросив ноги на мягкий прохладный ковер, — разве я не обманываю папу, маму, самого себя? Не обманываю с того самого момента, когда увидел маму с Ильей Борисовичем? В дом вошла ложь, и все стало не так, как прежде. И все мы делаем вид, будто не замечаем ее. Выскажи я тогда откровенно свои сомнения родителям, возможно, ложь исчезла бы. Почему я этого не сделал? — спросил себя вдруг Данила с такой обнаженной откровенностью, с какой никогда не задавал себе вопросов. — Мне страшно сказать правду или страшна сама правда? Если правда сказана, то всем — и маме, и папе, и мне — необходимо делать выбор: как жить дальше? Раньше я знал, что мама и папа любят меня, я нужен им, я — самое главное в их жизни. Теперь я этого не чувствую и слышу от них лишь одно: «Мешаешь работать!» Работа для них стала важнее меня, а я только мешаю. Они постоянно ссорятся, оскорбляют друг друга, значит, им и вправду лучше разойтись, как сказал папа, жить порознь. Но как же я? С кем я? Маме я не нужен, вся ее жизнь в живописи, она не раз это говорила. И папе я мешаю, он только пишет и пишет. Значит, я должен жить один? Самостоятельно? Но я не хочу оставаться один! Так вот чего я боюсь?! Мне не нужна такая правда, которая пугает меня, и я принимаю ложь как выход, как средство оградить себя от выбора, от жестоких вопросов. Маме с папой тоже удобнее жить с ложью, и потому мы все трое молчим и делаем вид, что не замечаем ее. Но разве из-за одной только трусости я боюсь правды? — продолжал рассуждать Данила. — И что такое правда? Аркашка и его родители всегда называют вещи своими именами, но их правда почему-то тоже отталкивает, как и ложь. Значит, у каждого своя правда?..»
— О, проклятая собака, опять завыла! — прошептал Данила, вздрогнув. — Да замолчи ты, — добавил он со слезами в голосе, — сколько можно кричать!
Собачий вой на мгновение смолк, затем раздался лай в подъезде.
«А может, я просто слюнтяй, маменькин сынок? — подумал Данила. — В жизни, видимо, необходимо быть нахальнее, злее, как Илья Борисович, как Аркашка Черный и его отец. «Топориком по темечку…» И тогда наступит тишина, и собачий крик никому не будет мешать. Аркашка прав, я только рассуждаю, пускаю слюнявчиков, я не способен и дня прожить без папы и мамы. Я не могу даже заставить замолчать эту собаку».
— Ау-у-у! — глухо раздалось в подъезде. — Ау-у-у! — собачий крик стал звонче.
Данила вдруг решительно поднялся с дивана, бесшумно и мягко пробежал по ворсистому ковру и толкнул дверь. В прихожей горел свет, и Данила несколько мгновений стоял зажмурившись. Потом открыл глаза, и тотчас взгляд его упал на ручку топорика, торчащую из-под обувной скамейки. Помедлив, Данила нагнулся и вытащил топорик. Топорик этот был папиным подарком. Папа переделал его из обычного небольшого топора. Выбрал напильником в головке лишний металл, насадил на короткую ручку, залил головку эпоксидной смолой. Топорик получился легкий и мощный, на зависть мальчишкам. Раньше Данила любил мастерить этим топориком подрамники для маминых картин…
