Постепенно Жук вновь освоился с дворово-бездомным своим бытием. Часами копался в помойках, грыз что-то, кашлял. Если его окликали, пес не поднимал головы, будто не слыша. Куски, которые бросали ему мальчишки, Жук хватал теперь без прежней страсти и часто ронял изо рта. Когда портилась погода — задувал холодный ветер и шел дождь, пес часами стоял под навесом сарая, подрагивая.
— А… «шестерка»! — приметил однажды Жука татуированный здоровяк из первого подъезда и хлопнул себя по ляжке: — Ко мне!
Жук не шелохнулся. Сгорбясь, смотрел прямо в хмельные стоячие глаза детины.
— Что?! — зарычал здоровяк, распаляясь гневом. — Ко мне, фрайер! Ну!
И вдруг произошло невероятное. Жук поднял вверх острую грязную мордочку и отчаянно-робко гавкнул. На человека!
— Ах ты, плевок судьбы! — заревел здоровяк, нагнулся, схватил подвернувшуюся под руку городошную биту.
Увернуться от увесистой биты пес не сумел. Страшный удар отбросил его щуплое тельце в сторону. Жук закричал тонко и пронзительно, потом забился на земле, силясь подняться. Его окружили люди. Пес все дергался и падал на бок и тихо скулил.
Толпа гудела.
— Кто его так?
— Вон тот толстомордый.
— Лапы, видать, перебил.
— Ты чего это, живодер, над животиной измываешься?
— А я што… — смутился вдруг здоровяк. — Я не хотел. Гавкает он.
— Правильно! Расплодили собак, пройти нельзя!
Жук притих, лежал на боку, разбросав лапы, моргал.
— В ветлечебницу его.
— Добить надо, чтобы не мучился.
— Докторшу, докторшу надо из восемнадцатой квартиры.
— Докторшу! — подхватили мальчишки. — Докторшу скорей, Жук умирает!
Лещинская вышла во двор, кутаясь в длинный махровый халат. Выглядела она усталой, невыспавшейся. Лицо ее — серовато-бледное, иссечено было мелкими морщинами, из-под наспех наброшенной газовой косынки выглядывали жидкие седые волосы.
— Видали?! — торжествующе пропела Варвара, когда Лещинская с Жуком на руках скрылась в подъезде. — Вот она какая есть без париков, да парфюмериев, да платьев белых.
Вновь во дворе Жук появился глубокой осенью. Он бежал на поводке в паре с кудрявой болонкой впереди новой своей хозяйки — Лещинской. Бежал как-то боком, опустив мордочку вниз и припадая на задние лапы. Болонка игриво наскакивала на Жука, покусывала его за уши, но Жук не обращал внимания на заигрывания подружки. Он казался маленьким собачьим старичком. Возможно, так оно и было, ведь никто не знал, сколько Жуку лет.
Он был подвижный, крошечный и пушистый. Он не понимал еще, кто входит в дверь: друг или враг. Бросался навстречу всякому и с восторгом крутил огрызком хвостика, дрожал от радости неуклюжим дымчатым тельцем.
Я подхватил щенка на руки, он успел лизнуть меня в нос и заскулил, застонал от избытка щенячьих чувств.
— Дядя, вам кого? — в дверях появился сутулящийся мальчик лет десяти с тонким хрящеватым и грязненьким носиком. В руке мальчик держал длинный хлыст-плетку, черные глаза его смотрели на меня строго и неприветливо.
— Иван Фомич Королев здесь живет? — спросил я, опуская щенка на пол.
— Здесь, — ответил мальчик и щелкнул плеткой. — Дымок, на место!
Щенок испуганно прижался к моим ногам и непонимающе-виновато заюлил огрызком-хвостиком.
— Зачем ты так, — проговорил я укоризненно, — ведь он еще ничего не понимает.
— Дедушка скоро придет. Подождите, — ответил мальчик, не глядя на меня, и вновь щелкнул плеткой. — Дымок, на место!
Щенок, как бы опровергая мои сомнения в его сообразительности, проворно покатился в открытую дверь комнаты.
— Смотри-ка! — Я покачал головой, невольно желая польстить строгому хозяину дома.
Сбросив в прихожей плащ и пригладив волосы перед куском зеркала, висящим на стене, я прошел в комнату. Боже мой, какой в ней стоял кавардак! На полу валялись перевернутые стулья и газетные листы. Посреди комнаты красовалась установленная на попа детская деревянная кровать. На ней восседал громадный невозмутимый кот. Другой кот — сухой, поджарый, со втянутыми боками, прохаживался по старомодной протертой кушетке. В квартире было как-то голо, сиротливо и пусто, словно ни к чему в этой комнате никогда не прикасалась женская рука.
— Где твоя мама? — спросил я мальчика.
— Мы живем вдвоем с дедушкой, — резко ответил он.
— Тебя как зовут?
— Коля. Дымок, сидеть! — плетка щелкнула пистолетным выстрелом. — Рыжий, Верный, стойку!
Коты послушно поднялись на задние лапы и замерли, уставившись на своего повелителя зелеными недобрыми глазами.
— Дымок, стойку! — приказал мальчик.
Щенок, уловив в голосе хозяина строгость, но не понимая, чем она вызвана, виновато заюлил хвостиком и мордочкой, распластался тельцем на полу.
— Он боится плетки, убери ее, — посоветовал я, — разве можно воспитывать собаку страхом.
— Стойку, Дымок! — Мальчишка демонстративно не обращал на меня внимания.
— У нас в стране даже диких зверей дрессируют лаской, — продолжал я увещевать строптивого хозяина, — а твой Дымок совсем еще несмышленыш, откуда ему понять..
— Стойку! — взвизгнул мальчик и вдруг с размаха ударил щенка плеткой.
Я вздрогнул.
