Мы столкнулись с ним в дверях подъезда. Я тотчас узнал его. Он был высок, сутул и необычайно худ. На узком, будто сплюснутом с боков лице по-прежнему выделялся тонкий хрящеватый нос и большие темные глаза навыкате. Он посторонился, пропуская меня, и… взгляды наши встретились. Сделав несколько шагов, я оглянулся. Он стоял в дверях и смотрел на меня, все еще, видимо, не узнавая.
— Здравствуй, Коля! — негромко поздоровался я.
И тут он узнал. Я понял это по его ожившим заблестевшим глазам. Он подошел ко мне, протянул руку:
— Здравствуйте.
Мы стояли, не зная, с чего начать разговор, слегка растерянные.
— Вот… опять в вашем городе в командировке.
— Дедушка умер.
— Я так и не познакомился с ним. Больше нам не о чем было говорить.
— Один живешь или семья есть?
— Один, — впалая щека моего собеседника дернулась, он переложил авоську с продуктами из одной руки в другую. В дом к себе Николай меня не приглашал, и я взглянул на часы:
— Ну, мне пора. Через полчаса поезд отходит.
— До свидания, — проговорил Николай тихо и вновь протянул мне руку.
— Ты, Коля, тогда, помнишь, — пробормотал я, — прости меня, дурака старого.
— Что вы, — темные-глаза юноши засветились печальной улыбкой, — я во всем виноват. Дымка не забыли?
— Дымка?! Как же!
— Убил я его.
— Убил?!
— Когда ушли вы тогда, ударил его вгорячах по головке рукояткой плетки. Совсем легонько ударил, да много ли ему было надо, — щека Николая судорожно задергалась, и он прикрыл ее ладонью. — Все пальцы мне лизал… У меня на руках и умер.
В упор хлестнув меня взглядом, он круто повернулся и скрылся в подъезде дома.
Больше с ним мы не встречались никогда.
Брать в дом собаку без желания, без тяги и нежности к ней, все равно что ребенка усыновлять без любви к нему или жениться по расчету. Собаку каждый на свой лад и вкус выбирает. Одному главное — чтобы работница была хорошая, по зайцу там, по белке или по водоплавающей птице; другому красота важна, дородность, породистость, по-научному — экстерьер; третий в собаке защитницу ищет, злую, беспощадную, готовую умереть за хозяина; ну а для иного основное собачье качество — беспомощность, беззащитность, чтобы было за кем ухаживать, нежить, оберегать от житейских бед.
Как-то так получилось, что первые собаки входили в мой дом не совсем по доброй моей воле. Были это в основном бездомные дворняги вроде Яшки, которые никак не могли привыкнуть к самодельному Лешкиному ошейнику, наморднику и поводку. Отъевшись, отмывшись и отлежавшись на мягких половиках несколько дней, они воротили морду от супа и каши, с тоской поглядывали с балкона вниз, где возле мусорных бачков водили хоровод их грязные, голодные и свободные собратья. Кончалось все обычно тем, что не поддающуюся дрессировке дворнягу Лешка выводил на улицу и отпускал на все четыре стороны к величайшей и откровенной радости Марии Филимоновны и скрытой моей радости.
Первая породистая собака, чистейших кровей тойтерьер с бумагой-родословной за всеми необходимыми печатями, попала к нам в дом нежданно-негаданно.
Года два тому назад у нас сменились соседи, в однокомнатную квартиру на нашей лестничной площадке въехала престарелая парочка, старик со старушкой — сухонькие, беленькие, древние. Более молчаливых и замкнутых людей, чем новые наши соседи, мне раньше встречать не доводилось. На все мои попытки как-то разговорить их, познакомиться поближе, они недвусмысленно давали понять, что идти на знакомство ближе шапочного не желают. Все, что я мог о них узнать, было то, что в наш городок они переехали из Ленинграда, поменяли ленинградскую «коммуналку» на отдельную квартиру. Что толкнуло их на склоне лет сменить привычное местожительство, можно было только догадываться. Скорее всего расстались они с большим городом по совету врачей, а может быть, просто захотели пожить в отдельной квартире, как знать.
Целых два года знакомство мое со стариками соседями не шло дальше «здравствуйте», и то лишь на нашей лестничной площадке: этажом ниже старики меня уже не узнавали, вернее — не могли узнать, так как все их внимание во время движения сосредоточивалось на ступеньках, которые преодолевали они с величайшей осторожностью, поддерживая друг друга и держась друг за друга.
На улице, когда они, в меру для своих лет сгорбленные, двигались по тротуару мелкими-мелкими шажками, словно по тонкому весеннему льду, готовому в любую секунду провалиться, прохожие останавливались и смотрели на них. Иные улыбались, иные усмехались, иные неопределенно покачивали головами, как бы осуждая старичков за то, что шевелятся еще, двигаются, ползут куда-то в эдакие-то года. А престарелая парочка в одинаково длинных поношенных черных пальто, оттенявших белизну клинышка-бородки старичка и одуванчиковых кудряшек старушки, двигалась, никого не замечая, словно бы жила совсем уже в ином, безлюдном мире.
