— Да чтоб я… Эх, Катерина! Да ежели сына принесешь!.. — Степа не находил слов от избытка чувств. — Всю жизнь на руках носить буду.
— Ты лучше себя на ногах потверже носи, — буркнула Катерина. — Поехали, что ли.
Степа долго смотрел вслед машине и махал рукой, а я думал: зачем это бабы с мужиками без любви живут? Ведь не любит Катерина Степана, по всему видно. А он, телок, или не понимает этого, или не хочет понять. Ишь размахался лапищами…
Катерина лежала в больнице около месяца. Степа держал слово, данное жене, не пил. Несколько раз в гости к нему заявлялась ватага веселых крепких мужиков, видать, заливщики с завода, но долго с ними Степа не засиживался. Стаканчик-другой он все же, наверное, с друзьями пропускал, потому что после ухода их становился грустным и вяло-рассеянным. Выходил на балкон с гармонью, усаживался на деревянную бадью, перевернутую вверх дном, и начинал играть. Играл он в основном грустную мелодию «Раскинулось море широко», любил «Синенький скромный платочек», но иногда выдавал и забористый «Краковяк». Особым мастерством игры Степа не блистал, но однообразным своим пиликаньем создавал определенный настрой. Лично я, слушая его игру, всегда вспоминал послевоенную нашу деревню: безмужицкую, голодную, не поднявшуюся еще из землянок. По вечерам в деревне частенько играла хрипловатая гармошка, будоража деревенских молодух и мальчишек-подростков, скликая их в кучу на пляс и частушки. Немудреный ее мотивчик всегда волновал, звал куда-то, напоминал, что проклятая война кончилась и впереди теперь такая большая-большая мирная жизнь. И грустно становилось на душе, и хорошо, и тревожно.
Степа играл и играл допоздна, склонив голову к мехам и свесив на гармонь светлый чуб, а Пальма лежала возле его ног и, поводя мордой по сторонам, поглядывала на хозяина умными раскосыми глазами.
То там, то здесь хлопали ставни окон и раздавался крик соседей:
— Эй, гармонист! Спать пора! Кончай свою бодягу!
— А пошли вы… — фыркал Степа, не отрывая головы от гармошки. — Выспитесь…
Но такие музыкальные вечера бывали теперь у Степы редко. В субботние и воскресные дни и по вечерам после работы подрабатывал он в заготконторе, грузил картошку в вагоны. Возвращался домой затемно и сразу же валился спать, даже на любимицу свою Пальму не обращал внимания. Ухаживал за ней и кормил собаку Лешка. Он так сдружился с овчаркой, что Степа посматривал на него косо и что-то ревниво ворчал. Но стоило Степе задержаться на работе лишний час, как Пальма начинала стонать и метаться, и уже не слушала Лешку, и не понимала ничего, а только настороженно поглядывала на дверь и прислушивалась к шагам на лестнице.
Незадолго до выхода Катерины из больницы Степа пропал. Он не появлялся в квартире три дня, и Лешка перетащил Пальму на наш балкон. Две ночи, что провела овчарка в нашем доме, я не мог уснуть. Собака непрерывно повизгивала, скулила и ничего не ела, только жадно лакала воду. Мы с Марией Филимоновной терялись в догадках: куда подевался Степа? Поначалу хотели позвонить в больницу и справиться насчет Степы у жены его, но потом передумали. Зачем бабу тревожить, переполошится брюхатая — долго ли до беды? Решили так: в понедельник на работу к нему позвоним, узнаем что к чему.
В воскресенье вечером, когда мы с Марией Филимоновной укладывались спать, а Лешка возился на балконе с собакой, внизу в подъезде гулко хлопнула дверь. Пальма вздрогнула, насторожилась, тревожно зашевелила ушами.
На лестнице послышались шаги, кто-то кашлянул, громко сплюнул.
Пальма вдруг с радостным визгом рванулась к двери, проползла с полметра и… поднялась на все четыре лапы, шатаясь.
— Дедушка, дедушка! — завопил Лешка. — Пальма встала! Пальма поправилась!
В прихожей раздался звонок и сильнейший удар в дверь кулаком.
Мария Филимоновна торопливо поднялась с кровати, набросила на плечи халат, крикнула:
— Кто там?
За дверью хлопнуло что-то, заскрежетало.
— Кого надо?
— Да открывай, Мария! — подбодрил я старуху. — Не видишь, Степка пришел, — и я кивнул на собаку, которая скулила в нетерпении, но двинуться с места не могла или не решалась, задние лапы ее вновь подламывались, расползались.
Степа был пьян. Он стоял, пошатываясь, держась рукой за косяк двери, и силился сказать что-то. Светлый выходной костюм висел на его плечах грязным затасканным мешком, опавшие щеки припорошены были белесой щетиной. Запрокинув голову, Степа тяжело приподнимал набрякшие веки, наползающие ему на глаза, смотрел на нас с Марией Филимоновной неподвижным жутковатым взглядом.
— Степушка, да где же ты, родимый, пропадал? — фальшивым заискивающим голосом пропела Мария Филимоновна. — А мы тебя ждали, ждали…
Степа дико потряс головой.
Мария Филимоновна испуганно смолкла.
Степа икнул, глаза его вдруг приняли осмысленное выражение, сухие потрескавшиеся губы расползлись в широкую ухмылку.
— Ты меня не бойсь, старуха! — успокоил он Марию Филимоновну трубным басом. — Я всегда соображаю и никого не трогаю. Потому что, если трону… — Степа повысил голос до громового, — его ни одна больница лечить не возьмется!
