Степа замолчал, задумался, стоя на пороге нашей квартиры и свесив голову на грудь.
— Дядя Степа, а Пальма встала. Пальма поправилась, — робко потревожил Лешка задумавшегося соседа.
— Пальма?! — Степа рывком поднял голову и уставился на собаку. — Пальма… — лицо Степы вдруг сморщилось, из глаз вывалились две крупные слезины и запутались в щетине подбородка. — А у меня… У меня батя помер…
— Ой, Степушка! Горе-то какое! — охнула Мария Филимоновна уже не притворным — своим голосом. — Как же он, отчего?
— Как все… Сердце зашлось. Мировой был старик. Э… да что говорить! Похоронил я его вчерася. Памятник на могилу поставлю самый дорогой. Мраморный! Лучшему мастеру в Питере закажу. Сколько надо — столько и заплатим.
— Да ты заходи, заходи, Степушка. Катерина-то про отца знает уже?
— Катерина?.. — Степа засопел, набычился. — Катерине я рога обломаю. Матку сюда заберу, в квартиру. Со мной жить будет. Пусть только пикнет на нее… — и Степа угрожающе скрипнул зубами.
— Бог с тобой, Степушка! Катерину не обижай, ей родить скоро.
— Родить… — Степа скривился. — Уже родила…
— Родила?
— Ага… Дерьма кучу. Я с Макаровой — врачом ейным — разговаривал. Не родит Катька никогда. Натура у нее такая.
Степа пошатнулся и едва не упал, но успел ухватиться за дверь и выпрямился, устоял. Прорычал с надрывом:
— Эх, невезучий я человек!
— Дядя Степа, а Пальма поправилась. Она вас ждет.
— Пальма?! Ждет?! — взгляд Степы стал трезвым. Он уставился на овчарку, которая скулила и тянулась к нему, присел на пороге на корточки, приказал:
— Ко мне, Пальма!
Собака закрутила хвостом, задергалась, виновато и жалобно заскулила, но с места двинуться не могла.
— Ко мне, Пальма, ко мне… — страстно прошептал Степа и похлопал ладонью по коленке. — Да ну иди же, иди…
С каким-то внутренним стоном, вся содрогаясь от усилия и напряжения, собака сделала шаг, другой, третий навстречу хозяину.
Степа с восторженным рыком подхватил ее на руки, прижался щетинистой щекой к языкастой собачьей морде и вдруг пьяно-радостно захохотал — дико, оглушительно.
Катерина вернулась из больницы исхудавшей и молчаливой. На все вопросы Марии Филимоновны она отвечала сквозь зубы, а с мужем своим и вовсе словом не обмолвилась.
Степа старался поменьше бывать дома, уходил на работу чуть свет, а возвращался затемно. Не пил. С собакой стал сдержаннее, при Катерине не забавлялся с ней и не ласкал ее.
Как-то раз Мария Филимоновна поддела Степу:
— Мать-то свою скоро приведешь? Одна старуха живет, а ведь грозился…
Степа виновато шмыгнул носом, пробормотал:
— Не уживется она с Катькой. Катька сейчас, после выкидыша, нервная. Пускай поуспокоится.
— Все вы так, — проворчала Мария Филимоновна. — Растишь, воспитываешь, уму-разуму наставляешь, а на старости лет никому не нужна, даже сыну родному.
День ото дня соседка Катерина становилась все раздражительнее и злее. Она накричала на Лешку, когда тот принес остатки борща собаке, и я запретил внуку бывать у соседей. Она перестала здороваться с нами, точно мы с Марией Филимоновной виноваты были в ее беде. Ей бы на фабрику свою пойти, на работу, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, но она упрямо сидела на бюллетене и маялась бездельем. В отсутствие Степы все ее раздражение, вся ее боль и ненависть изливались на собаку. Даже в ненастную погоду Катерина не впускала собаку в дом, и больная овчарка лежала на балконе под дождем, прижимаясь к сырой кирпичной стене. Раз в день собака поднималась с пола и ковыляла к противню с песком, чтобы справить нужду. В такие моменты Катерина кричала из комнаты:
— Распустила вонь, калека проклятая! Убирай тут за вами!
И, выйдя на балкон, она поддавала собаке в бок ногой или хлопала ее по голове тряпкой. Пальма испуганно поджимала хвост и уши, лапы ее подламывались, и она виновато ползла в свой угол. Иногда овчарка не подходила к противню с песком по два дня, терпела.
Собака стала сдержаннее, поджидала хозяина теперь без прежнего нетерпения, молча. Она словно бы понимала, что откровенной и громкой тоской по хозяину вызывает неудовольствие хозяйки. Но, завидев Степу, идущего с работы, она не в силах была сдерживаться и глухо лаяла.
— Привет, Пальма! — негромко кричал в ответ Степа и махал рукой.
В теплые бездождливые ночи Степа любил спать на балконе. Он стелил матрац прямо на цементный пол и укладывался на него, блаженно ухнув. Пальма подползала к хозяину, тыкалась мордой ему в лицо. Он обнимал ее одной рукой за шею, и они затихали. Не знаю, как для Степы, но для собаки эти минуты, несомненно, были самыми счастливыми в жизни.
