Разобрав многие варианты возможных претензий Бельского к заготконторе, Анатолий Иванович пришел к выводу, что его как директора упрекнуть по крупному счету не в чем. Одни мелочи. С другой стороны, Анатолий Иванович понимал: если, как это тонко подмечено в известной песне, «утро начинается с рассвета», то любое дело — с мелочей. По мелочам Бельский может накатить на него целую телегу с бочками. Взять хотя бы историю с заготовителем Гусевым. Черт его дернул загулять во владениях Бельского да еще на усадьбе Еськова. И выпили-то они тогда с Гусевым всего ничего, но что значит медовуха. Ориентировку начисто отбивает, хуже, чем брага. До сих пор понять не может, откуда им тогда с Гусевым подвернулся под руку бульдозер. А вот как по огородам ехали на бульдозере в магазин, помнит хорошо. Гусев за рычагами сидел, потом они, видать, на камень наскочили, тряхнуло здорово, подбросило. Гусев из кабины исчез, пришлось ему самому схватиться за рычаги. Бульдозер заревел, задергался и попер прямо на избу. Едва успел он тогда из кабины вывалиться, и хорошо еще, что под гусеницу не попал, откатился. А сбесившийся бульдозер подцепил ножом избу, выворотил гнилой угол и пошел дальше, к болотине. Они с Гусевым бежали за ним следом и — что все-таки делает с человеком медовуха! — на всю деревню хохотали.
Анатолий Иванович и теперь не удержался, улыбнулся, но и укоризненно покачал головой, осуждая себя за легкомыслие. Хорошо, что удалось тогда утрясти дело полюбовно. Никто в накладе не остался. И трактористы, что бульдозер из болотины вытаскивали, обижены не были, и бабка Аня-хромая, владелица избы, довольной осталась. Лучшие плотницкие силы заготконторы на ее избу брошены были. За один день избу перебрали, новые венцы подвели, стропила заменили. Как нашла бабка Аня обновленную избу. Но плохо, что слухи по совхозу поползли, до города докатились.
За окном послышались чьи-то шаги. Анатолий Иванович бросил рассеянный взгляд на тропинку, и… легка на помине! Хотя лица бабки Ани он не помнил, не узнать ее было нельзя. По походке. Словно под длинной юбкой старухи приспособлена была пружина, выпирающая острым углом в сторону. И на каждом шаге бабка Аня лихо приседала на эту пружину, и она подбрасывала ее вверх. В руке старуха держала хозяйственную сумку, из которой выглядывало что-то белое.
«Никак шкуры кроликов волокет сдавать бабка Аня?» — подумал Анатолий Иванович, и вдруг ему в голову пришла интересная мысль. Он посмотрел на ларь — шкурятника Бориса Иосифовича на привычном месте не было. Директор высунулся из окошка, крикнул:
— Бабка Аня! Эй, бабка Аня! Зайди!
— Здравствуй, родный Анатолий Иванович, — пропела бабка Аня, подходя к окну, — здравствуй, батюшка!
— Чего в наши края забрела? Никак кроликов несешь?
— Коза это, Анатолий Иванович, коза. На Успенье задохлась, родимая. Привязала ее в огороде на веревке, она и закрутилась до смерти. И прирезать не успели, одна шкура осталася. А какая была коза, вымя по земле…
— Ну-ка давай сюда шкуру, посмотрим твою козу, — перебил старуху директор. — Почему своему деревенскому заготовителю не сдаешь, Гусеву? Почему в город тащишь?
— Внучку приехала спроведать, Таньку. Она у меня в больнице с грыжей лежит. Вот и прихватила шкуру заодно, чтобы гостинцев Таньке купить, не то Гусев…
Тут бабка Аня замялась слегка, как бы застеснялась дальше говорить и, поправляя на голове цветастый плат, заприседала под директорским окном на ноге-пружине, задергалась.
— Как там управляющий ваш, Еськов? Интересовался про меня, про избу твою спрашивал?
— Выспрашивал, батюшка, Анатолий Иванович, все выспрашивал. После твово угощения трактористы наши, почитай, три дня на работу не выходили, опохмелялися. Вот Еськов и вынюхивал, кто да почему угощал, выспрашивал. И про избу выспрашивал, но я сказала, как ты велел.
— Смотри, не проговорись, — строго предупредил старуху директор, — не то с тебя за ремонт избы рублей сто удержат.
— Сто рублей! — ахнула бабка Аня и сморщилась. — Батюшка, Анатолий Иванович, да где мне, старухе, взять-то! Сто рублей!
— Отвечай всем, как я велел, и ничего не бойся, — успокоил директор старуху. — Ну, что там народ про меня говорит? — добавил он, расстилая шкуру козы на столе.
— Кто говорит, батюшка, трактористы? Али которым ты огороды подавил?
— Ну, вообще, все… — Анатолия Ивановича начала слегка раздражать бабки Анина непонятливость.
— Вообще-то, Анатолий Иванович, батюшка, народ тебя дюже любит, — сообразила наконец ответ бабка Аня, — особливо трактористы. Почитай, только о тебе и говорят…
— Ну ладно, ладно, — не без удовольствия проговорил Анатолий Иванович, хотя и понимал, что старуха льстит ему. — Знатная коза! — оценил он, измеряя шкуру линейкой. — Видать сразу: мастер снимал. Ни одного подреза нет.
— Мастер, как же, мастер, — согласно закивала головой бабка Аня, — Володя-тракторист снимал. Что поросенка зарезать, что шкуру снять — первый на деревне мастер. Нынче зимой, почитай, и на тракторе не работал, шкуры с телят снимал.
— С каких телят? — Анатолий Иванович насторожился.
