— Будем здоровы, — согласился директор и неторопливо выпил. Похрустел огурцом, пообождал маленько, спросил: — Как дела?
— Тару выгружаем, картофельные. На завтра обещали контейнера. Три вагона.
— Зашьемся мы с этими контейнерами, — директор поморщился. — Придумали тоже, картошку в контейнерах грузить! Как будем контейнера в вагоны затаскивать? Нашими дохлыми электрокарами?
— Что делать, Иван Александрович! Мудрят, изобретают, даром хлеб не едят. Будьте здоровы, Иван Александрович.
— Будем здоровы, — вновь согласился директор и не спеша выпил. Пообождал маленько, спросил: — Отчего, Лука Петрович, люди, вот я к примеру, со лба лысеют?
— От ума, наверное, — заведующий хохотнул.
— Верно, — подтвердил Иван Александрович, — от ума. А отчего с затылка плешь?
— Этого я не знаю, Иван Александрович.
— Гуляет. А отчего, Лука Петрович, как у тебя вот: и со лба, и с затылка голо?
— От забот, наверное.
— Гуляешь с умом! — объяснил директор и захохотал трубно, закашлялся.
Лука Петрович поддержал директора мелким рассыпчатым хохотком и сделал новое предложение:
— Будем здоровы, Иван Александрович?
— Все! Норма! — отказался директор. — Кто вагоны выгружает? Антоныч, «волки»?
— Антоныч.
— Как он, Антоныч-то? — подмигнул директор. — Не дает тебе спокойно спать?
Иван Александрович знал о вражде заведующего с грузчиками базы и любил поддразнить Луку Петровича, позлить его.
— Эх и развернулся бы ты, Лука Петрович, кабы не Антоныч. Боишься грузчиков, боишься. Похоронят они тебя. Ой, похоронят!
— Поплачете, наверное, по мне?
— Поплачу, — согласился директор, — но переживу.
Иван Александрович сквозь очки пристально посмотрел в глаза заведующего, предупредил строго:
— Смотри, Лука Петрович, не зарывайся. И Антоныча с грузчиками не трожь. Слышал я: опять под Антоныча копаешь?
— Наговоры, Иван Александрович. Наговоры одни.
— Смотри, Лука Петрович, — еще раз строго предупредил директор и поднялся с дивана. — Ну, я пошел. Буду у себя.
Проводив директора Заготконторы, Лука Петрович зло слил остатки «Плиски» в стакан и залпом выпил. Эти директорские подначки с грузчиками всегда выводили его из равновесия. Каков орел-голубь! И пить желает вволюшку и честность из себя выламывает. Хотел бы он посмотреть на многоуважаемого директора, будь на месте заведующего базой тот же Антоныч. Что бы тогда Ивану Александровичу в вазу заливали? Молоко, наверное.
Заведующего базой душила обида. Это надо же, как не повезло ему с директором Заготконторы. Откуда такие берутся? Чистенькими хотят быть за чужой счет. В рай хотят на чужом горбу въехать.
Первый перекур был короткий. Все упарились, взопрели, а мороз заворачивал сердито — недолго и простыть. Грузчики сбились на эстакаде в кружок, закурили. Рыжий присел на ящике в сторонке.
Бригадир, покуривая, косил глазом на Рыжего. Чем он царапнул его, кудлатый этот? Ершистый малец, с гонором, из упористых. Заприметил Антоныч на коленках парня, на брючишках его клешистых штопку. Аккуратная штопка, умелая рука делала, привычная. Спросил парня:
— В ботинках-то как, не пробивает мороз?
— Ничего.
— Ну-ну, смотри…
После перекура бригадир принял решение: разделиться бригаде, оба вагона выгружать одновременно.
— Разом надо, — убеждал Антоныч грузчиков, — а то Голубе дурь в голову ударить может, отдаст вагон «волкам». Давайте так: Егор с кудлатым — на яблочные, мы — на тройники.
— Это почему же, — зло возразил Пряник, — за какие красивые глаза я корячиться с тройниками должен, а этот красавец с яблочными прохлаждаться?
Антоныч обиделся:
— Идите все на яблочные, я один тройники возьму.
Федор на слова бригадира не ответил, поднялся и, ворча, двинулся к вагону с тройниками. За ним, посмеиваясь, заспешил Степа, шепча другу на ухо подначку.
Кулик-Ремезов и на этот раз бригадиром не был вполне доволен. «Что его на яблочные поставил — оно конешно, а чужака зазря. Совсем зазря дал сосуну поблажку».
Неторопливо докурив сигарету, Кулик-Ремезов аккуратно раздавил окурок об угол ящика, поплевал на него, бросил. Потом с неожиданной начальственной ноткой в хрипотце произнес:
— Поднимайсь! Не хрена рассиживаться, едрена мать. Ежели я за каждого ворочать буду — оно конешно… Берем по ряду.
Через полчаса работы Кулик-Ремезов понял, что с рядами он дал промашку. Рыжий с яблочными ящиками разошелся, зашустрил. Яблочные не тройники, веса, почитай, не имеют. Рыжий хватал по паре ящиков и так быстро бежал с ними, что угнаться за ним Кулик-Ремезову не было сил. Ряд сосуна вырвался далеко вперед, и Кулик-Ремезов смекнул: дело идет на посрамление. Степа уже посматривал в его сторону с ехидцей, шептал что-то Прянику. Кулик-Ремезов занервничал, сорвался с ритма, понесся как-то боком, скачками.
— Егор, — крикнул Степа, — ты чего это вразнос пошел?
Кулик-Ремезов буркнул что-то злое, сдунул с бровей пот и понял с тоской, что никак ему за сосуном не угнаться.
А Рыжий будто ошалел. Ящики в его руках летели над эстакадой, звучно плюхались в ряд и тут же вновь вылетали из вагона.
— Курнем? — предложил Кулик-Ремезов без начальственной уже нотки, с виноватостью в голосе.
