В середине дня, когда кашель директора Заготконторы Ивана Александровича мягчал, в кабинет к нему мог заходить любой труженик Заготконторы. Заходить запросто, без всяких там чинов и должностных различий. Ибо в это время Иван Александрович не терпел уже находиться в одиночестве и жаждал общества. Любой вопрос, служебный или общественный, Иван Александрович разрешал незамедлительно и без волокиты. С прошениями же и с вопросами личного характера разбирался обстоятельно, не торопясь. От просителей требовалось одно: бутылка, желательно обернутая бумагой и очень желательно с повышенными градусами. В особо важных случаях — «Плиска». Входящий в директорский кабинет ставил обычно бутылку на пол с левой стороны от директорского стола. Если в этот момент с кабинете шел оживленный разговор, то его ни в коем случае не прерывали, бутылку как бы не замечали. По прошествии некоторого времени, когда разговор начинал терять напор и все посматривали на Ивана Александровича уже выжидательно, хозяин Заготконторы кивал кому-нибудь из проверенных людей головой (сам он до чужой бутылки никогда не дотрагивался), и по рукам присутствующих начинал ходить туристический стаканчик из белой пластмассы. Стаканчик был всегда только один и шел не по кругу, а выборочно, уже с соблюдением должностных и прочих различий. Конюх-возчик Женя, к примеру, будь он и владельцем принесенной бутылки, никак не мог заполучить стаканчик наперед, опять же к примеру, любого деревенского заготовителя, присутствующего в директорском кабинете. Заготовитель же не имел морального права выпивать раньше заведующих овощехранилищами, а те в свою очередь не должны были опережать заведующего пушно-меховым ларем Харева или заведующего комбикормовым складом Анастасию Хрустальную. Если в разгар незастольной разговор-беседы Ивана Александровича в кабинет его заглядывал посторонний человек, то одинокий невзрачный пластмассовый стаканчик в чьих-либо руках не привлекал внимания чужака. После того как бутылка опорожнялась, Иван Александрович решал вопрос. И, к чести своей, не всегда в пользу просителя. Если же вопрос оказывался сложным и требовал времени на обдумывание деталей, директор выразительно смотрел на свои часы, и тогда кто-нибудь из директорского окружения недвусмысленно намекал просителю, что магазин скоро закроется на обеденный перерыв.
Правда, «штабные» работники Заготконторы — бухгалтера, товароведы, лаборанты — в кабинете директора для доверительных бесед собирались не часто, а только по праздникам или иным каким торжествам. С грузчиками же, с трактористом и ремонтниками директор Заготконторы предпочитал встречаться как можно реже.
Если осенью, в сезон, Иван Александрович вволю общался с самым разнообразным обществом, вплоть до директоров совхозов, то сейчас, в глухое зимнее время, он довольствовался и общением с конюхом-возчиком Женей. Конюх Женя в своей непомерной жадности дошел до того, что по личному вызову Ивана Александровича для разбора конюшенных дел явился в директорский кабинет с одной лишь «маленькой» «Экстры», чем глубоко задел Ивана Александровича и возбудил его.
— Как ты смел, Женя, обкарнать Соловья?! — гневно воскликнул Иван Александрович. — И гриву срезал, и хвост не пожалел! Пропил волос-то?
Конюх Женя — унылый, узколицый мужичок с большим висячим носом и хитроватыми глазками, прошамкал беззубым ртом:
— На шиньон, Иван Александрович, на шиньон дочка просила.
— Врешь, Женя. Дочка твоя с мужем по заграницам ездит, зачем ей лошадиный шиньон? У нее натуральных париков небось хватает. Признавайся по-доброму, пока не осерчал я: продал волос?
— Продал, Иван Александрович, — конюх всхлипнул и отер глаза рукавом пиджака, пахнущего навозом. — Продал, взял такой грех на душу. Уж вы не взыщите, Иван Александрович. Не взыщите! — и конюх потянулся к «маленькой», стоящей возле директорского стола.
— Погоди, — строго остановил его директор. — За сколько продал?
— Да так, Иван Александрович, мелочишка одна. Одна мелочишка.
— За сколько, Женя? Ведь дознаюсь…
— За червонец отдал, Иван Александрович, за червонец. Как перед богом вам. За червонец.
— Наливай, — разрешил Иван Александрович.
Выпив стаканчик, директор не стал корить конюха и читать ему нотации, но предупредил строго:
— Чтобы в последний раз такое было, Женя! Соловей твой — конь, а не овца. Ведь на таком обезображенном коне в город выехать — люди засмеют. Позоришь Заготконтору, Женя!
Разгружать полувагоны Антоныч не любил: муторное это дело. Попробуй-ка из железной коробки без дверей доставать тару. Пока полный вагон — еще ничего, а потом, когда выберешь половину, ну как штаны через голову надеваешь. Кто только додумался тару в полувагоны грузить.
Грузчики установили две доски — одним концом на борт полувагона, другим — на эстакаду.
— Мы с кудлатым принимаем, — распорядился бригадир, — остальные наверх дуйте. Поосторожней кидай.
Вначале тройники скользили по доскам один за другим. Бригадир с Рыжим едва успевали укладывать их в штабель.
