Рыжий не ответил, не остановился, пронесся мимо. Кулик-Ремезов присел на ящики, жадно затянулся дымом, с завистью посмотрел на своих товарищей, которые на другом конце эстакады не спеша таскали тройники. Вновь обида на бригадира поднялась в груди: «Небось сам не стал на яблочные — меня поставил с длинноногим этим».
Неожиданно лицо Кулик-Ремезова прояснилось. Он отбросил недокуренную сигарету, что с ним никогда не случалось, поспешил в вагон. Из вагона выскочил сияющий с двумя ящиками в руках и двумя под мышками. Рыжий сразу же попытался перенять у своего напарника новую манеру работы, но у него не получилось. Ящики падали, удержать их локтями ему никак не удавалось. «Ага, — злорадно подумал Кулик-Ремезов, — едрена мать — не мать едрена».
Он забыл про свою хворотьбу, про перекуры, не слышал, что кричали ему Степан с Федором, видел перед собой лишь высокий ряд свежих сосновых ящиков сосуна да его дымящуюся паром спину. Ряд этот становился все меньше, короче, и наконец Кулик-Ремезов догнал новичка, обошел его. Сдунул с бровей пот, проговорил с солидностью:
— Ноги — оно конешно… Надобно еще и голову иметь.
Дед Саша на тарном складе с двумя своими помощниками пенсионерами Романом Фроловым и Николаем Акуловым ремонтировали картофельные ящики. По праву ветерана Заготконторы и по складу своего характера дед Саша как бы возглавлял тарный склад и бригаду ремонтников. Ремонтники, как правило пенсионеры, устраиваясь на тарный склад, надеялись неторопко трудиться — разминаться на свежем воздухе и отдыхать от поднадоевших старух. Надеждам этим не суждено было осуществиться, ибо в работе дед Саша никому дремать не давал. Твердых норм на ремонт тары он не устанавливал. Для одного ящика, чтобы в порядок привести — удара молотка достаточно, а с другим вволю навозишься. И рейки заменить надобно, и новой шинкой оплести, и ручку подновить. Всех пенсионеров дед Саша приучал к трудовой дисциплине с первого же дня. Работу начинали по его команде ровно в девять часов утра. Перекуры дед Саша объявлял через каждый час работы на десять минут и голосом вроде бы либеральным: «Покури, робята!» Через десять минут построжавшим голосом спрашивал: «Покурили, робята? Начнем с богом!» — и первым брался за молоток.
Если же ремонтники не торопились следовать его трудовому примеру и затягивали перекур, дед Саша ни в коем случае не повторял команду и уж тем более никогда не повышал голоса. Но с этого момента и весь день работал молча, без перекуров и с таким остервенением, что нерадивые пенсионеры волей-неволей совестились и тянулись за нештатным своим бригадиром. Бывало, что среди ремонтников попадался и лентяй-провокатор, баламутивший коллектив анархистскими идеями, типа: «Мы здеся обойдемся без начальства, и на хрена пуп рвать?» С подобными провокаторами дед Саша расправлялся быстро и беспощадно. Шел к заведующему базой Луке Петровичу, а то и к самому директору Заготконторы, и требовал убрать со склада лентяя-баламута. Зная, что дед Саша напраслину ни на кого не возведет, лентяя со склада незамедлительно удаляли.
Единственный, кто обходил в работе деда Сашу, был его старейший приятель, одноногий сторож базы дядя Яша. Дядя Яша подрабатывал на тарном складе в свободное от дежурства время, дня два-три в неделю. Трудился он всегда стоя и без сидячих перекуров, глубоко врезавшись в снег самодельной ногой-деревяшкой. И отдыхал стоя, как породистая лошадь. В работе прерывался лишь на несколько секунд, чтобы запалить в углу рта погасшую папиросу. Тару ремонтировал добротно, на совесть. В конце рабочего дня сам тройнил ящики, сам укладывал их в штабель. Если учесть, что сторож дядя Яша как человек знающий свое дело и малоразговорчивый пользовался в Заготконторе авторитетом, то станет понятной некоторая самолюбивая ревность деда Саши к напарнику. Но нарушала душевное равновесие деда Саши вовсе не эта малая ревность, а совсем другая закавыка. С давних пор дед Саша пользовался в Заготконторе льготой: получал зарплату из расчета три рубля за рабочий день, в то время как все остальные ремонтники тары получали за свой труд меньше — два рубля семьдесят копеек. Работая с пенсионерами-сезонниками, за которыми нужен глаз да глаз, дед Саша угрызений совести за лишние тридцать копеек не имел. Пенсионеры эти и половины его работы не справляли, а с наступлением осенней слякоти или морозов брали расчет и разбегались по домам. Другое дело было с Яковом. В самый лютый мороз, когда дед Саша не в силах уже был держать в руках молоток и глаза застилали слезы от ветра, его одноногий напарник в легкой телогрейке стоял за ремонтным верстаком как ни в чем не бывало. Смолил папиросу за папиросой, энергично вертел в руках ящик за ящиком, выстукивал их, отбрасывал в сторону.
