— Кто так не работает? Мы? Ты не представляешь, как мы работали на Украине.
И Олейников поверил в реальность угрозы. Сколько я бандеровцам говорил эти слова, те тоже верили. Некоторые даже кололись.
Я видел, что «пациента» надо пролечивать до упора. Взвел курок.
— У меня на все разрешение. Лишь бы был результат. И он будет, — кивнул я. — А тебя, мразь антисоветская, сейчас не будет!
Олейников вдруг сдулся. Будто последние силы из него ушли. И устало произнес:
— Ладно. Все скажу. Готов к сотрудничеству. Все сделаю, если пообещаете жизнь.
— Думаю, есть почва для торговли, — усмехнулся я.
— Это все абвер! — вдруг встрепенулся задержанный. — Чтобы Канариса на том свете черти на сковороде жарили!
Сердце екнуло. «Пациент» пошел в откровенность. Это ж надо, как подвалило. Первый задержанный — и сразу слабое звено. Некоторые хлюпики упорно молчат при задержании, молчат и потом, и даром с ними месяцами работаешь. А другие, с виду стойкие и отважные, вот сразу так и ломаются, если нажмешь чуть посильнее. Это особенности того сорта стали, из которого они выкованы. Бывает, из года в год человека гнут и давят, и он вроде бы выдерживает все стойко, но достаточно слабого последнего усилия, чтобы он сломался, ибо его стальная основа твердая, но хрупкая. Похоже, это сейчас и случилось.
Хотя не говорим гоп. Нередко изобличенные агенты противника демонстрируют готовность к сотрудничеству, а на деле начинают играть и дурака валять. Но это мы проверим. Есть способы. Пока же посчитаем, что промежуточный успех достигнут.
— А я не хотел с ними связываться! — причитал Олейников. — Я же идейный был.
— Идейный? — удивился я, думая, что он сейчас начнет заливать про верность комсомолу и партии.
— Идейный вор. А воры от политики и от войны всегда подальше держатся. Только вот война сама пришла за мной… Ох, судьба моя злодейка, вся наперекос, — продолжал ныть Олейников.
Это хорошо. Жаловаться начинает на жизнь — это к полной расколке и подробной раскладке…
Тут и появился в нашем разговоре еще один неожиданный, но решающий фактор.
Звон разлетающегося стекла. Осколки, брызнувшие во все стороны. И граната, которая со стуком упала на пол.
Ну все, приехали, товарищи пассажиры! Это каюк!
Я все же попытался успеть. За моей спиной, прям у прохода, стоял Добрынин. С ним я церемониться не стал. Всем телом бросился, сбивая его с ног и пытаясь вывалиться в предбанник.
Пол больно ударил меня.
Грохнуло. Оглушительно и смертельно. Потом тишина.
Я попытался понять, жив или уже на небесах. Лежу на спине. Пошевелил пальцами. Слушаются. Вроде жив.
Приподнялся. Рядом на полу пытался присесть Добрынин, которого я так удачно, хоть и грубо, сбил с ног.
Оба живы.
В соседней комнате тоже зашебуршились. Там были Дядя Степа и еще один наш сотрудник.
— Вот же… — приподнявшийся Добрынин чуть не плача поглаживал рукав своего кожаного плаща. Пробивший дощатую стену осколок пропорол его, притом капитально так. — Испортили, черти!
Ну что тут сказать, повезло нам по-крупному. Угостили нас «лимонкой». А она в помещении живых не оставляет. И сейчас бы не оставила, если бы мы не вывалились в предбанник.
А Олейников? Что с ним?
Я бросился в комнату…
Мог бы и не торопиться. Взорвавшаяся под ногами оборонительная граната не дает никаких шансов. Вражеский агент был мертв…
— Ну и как теперь? — горестно вопрошал Добрынин, опершись о перила на крыльце дома, в котором работала следственная группа. — Где его нормально починишь?
Он поглаживал плечо, где кожаный плащ был рассечен самым некрасивым образом.
Господи, чего он так убивается? Я бы еще понял, кабы он был куркулем и жадиной. Но к деньгам он относился легко, у него можно всегда было занять до получки и при отсутствии совести не отдавать — все равно не вспомнит. Однажды его трехлетняя дочка — что у нее в голове произошло, непонятно, — изорвала на мелкие клочки только что полученную папой зарплату. Так рассказывал Добрынин об этом со смехом и даже некоторой гордостью — да, ребенок пока цены деньгам не знает, но какая же шустрая. И вот весь с лица опал из-за какого-то плаща.
— Да чего ты страдаешь? — не выдержал я. — Новый купишь. В распределителе.
— Э, такой не купишь. Настоящее немецкое качество.
— Где добыл?
— Взял у одного штандартенфюрера СС. И штандартенфюрера тоже взял.
— Тогда это не плащ, а сувенир на память.
— Удобный, зараза. И вот… — Добрынин опять вздохнул.
В общем, один переживал по поводу плаща, на время подзабыв и о том, что операция частично провалена, и что фигурант мертв, и что он сам едва не погиб. Второй, Дядя Степа, как-то радостно улыбался и в итоге заявил:
— А весело тут у вас. Я прям свою молодость в разведроте вспомнил. Там тоже так жили.
— Ну если нравится, так вступай в наши ряды, — буркнул я. — Рекомендацию тебе дам. Будет тебе высокая зарплата, почет и время от времени, в качестве поощрения, боевые действия со стрельбой и взрывами.
— Спасибо конечно, — подумав лишь секунду, уверенно произнес Дядя Степа. — Но у меня мои жулики. Мои агенты. Моя Москва, которую я вычищаю от мусора. Куда они без меня?
