Понятия декаданса и дегенерации, обретавшие всевозможные формы и обличия, пронизывают все мышление того времени. В 50-х годах XIX века Морель сформулировал психиатрическую теорию, объединяющую почти все хронические психические расстройства под общим названием «умственная деградация». Теория Мореля пользовалась колоссальным успехом, и в 80-х годах стала доминирующей во французской психиатрии благодаря Маньяну. Дошло до того, что все определения диагноза во французских психиатрических больницах начинались со слов degenerescence mentale, avec..., (умственная дегенерация, с…) после чего следовали основные симптомы заболевания. В начале 80-х годов XIX века Ломброзо поведал миру о «прирожденных преступниках», которые, как предполагалось, представляли собой результат регрессии до уровня первобытного человека. Медицинские теории Мореля и Маньяна обрели популярность благодаря романам Золя и других писателей натуралистического направления. Однако в более утонченной форме они распространялись и благодаря группам неоромантиков. Граф де Гобино утверждал, что человеческие расы не являются равными и что все существующие цивилизации были основаны высшими расами, которые в результате смешения с низшими растворились среди последних, таким образом, человечество обречено дойти до крайней степени смешения, в результате чего оно потеряет все свои творческие способности.78 Следует отметить, что гораздо чаще мыслители довольствовались описаниями мнимого упадка какой-либо одной конкретном расы или нации. Во Франции, Италии, а также в Испании, после того, как она в 1898 году потерпела поражение в Испано-Американской войне, была широко распространена идея о неполноценности народов романской группы, часто дополняемая идеей о превосходстве англо-саксов.79 Тем не менее, англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен подчеркивал мнимое превосходство немецкой нации и заявлял о том, что немцам необходимо сохранять чистоту нации с помощью расового отбора.80 Еще одна версия концепции декаданса заключалась в идее «упадка аристократии»: вследствие повсеместного распространения демократических идей лучшие индивиды, а также благороднейшие семейства будут поглощены массами. И наконец, существовало утверждение Ницше о том, что человечество в целом пришло в упадок, так как цивилизация не совместима с природой человека. Подобные настроения стали причиной ностальгии по первобытной жизни, первобытным народам и первобытному искусству.
Кульминацией этого движения в целом стал особый дух времени fin de siècle (дух конца века). Это выражение, видимо, впервые появилось в Париже в 1886 году и вошло в моду благодаря Полю Бурже и его роману «В сетях лжи» (Mensonges). К 1891 году оно стало своего рода «литературным бедствием», - это выражение на каждом шагу появлялось в разговорах, и его можно было по десять раз увидеть на каждой странице любой газеты.81 Точно так же, как во времена романтизма, главенствующей была идея mal du siècle (идея «болезни века»), период, предшествующий концу столетия, был наполнен переживаниями fin de siècle. Во-первых, для этого времени характерно всеобщее пессимистическое настроение, якобы берущее истоки в философии Фон Гартманна и Шопенгауэра. Нам, живущим в современную эпоху, трудно представить то завораживающее воздействие, которое философия Шопенгауэра оказывала на представителей интеллектуальной элиты того времени. Мальвида фон Мейзенбург, хорошо знавшая Вагнера и Ницше, пишет в своих мемуарах о том, что для нее ознакомление с работами Шопенгауэра было равносильно обращению в новую веру.82 Философские проблемы, волновавшие ее на протяжении многих лет, неожиданно прояснились. Она получила возможность по-иному взглянуть на христианскую веру и обрела душевный покой, равно как и новый смысл жизни. Однако гораздо чаще пессимизм Шопенгауэра и Фон Гартманна воспринимался менее возвышенно и служил источником вдохновения для мрачных и унылых эссе, пьес и романов.
Второй характерной чертой настроений fin de siècle стал культ Anti-Physis («антифизис»), то есть всего, что противопоставлялось природе. Если в XVIII веке превалирующим был миф о «благородном дикаре», решительном первобытном человеке, живущем в лесу и сражающемся за свою свободу, то теперь это место занял представляющий собой полную противоположность миф о «развращенном цивилизованном человеке», избалованном роскошью большого города и весьма искушенном в ней.83 Вопреки представлениям романтиков о единении с природой, герой эпохи fin de siècle чувствует себя как дома в подобных монстрам огромных городах, villes tentaculaires, как о них сказал поэт Верхарн, и наслаждается теми развратными и извращенными удовольствиями, которые они предоставляют. Все это сопровождалось культом эстетизма, проявлявшимся в подчеркнутой элегантности одежды и интерьера, а также стремлением людей ко всему редкостному, в чем они видели хотя бы крупицу эксцентрики. Пожалуй никогда в истории культуры в ней не было такого насыщения эксцентричным, как в этот период.
