С годами психастенические черты, которые всегда были у Жане, стали более заметны. Враждебное отношение со стороны его коллег в Сальпетриере и относительная изоляция, являвшаяся следствием этой враждебности, оказывали на него гораздо большее действие, чем ему хотелось показать окружающим. Тяжелая работа, вероятно, требовала от него крайнего напряжения всех сил. Жане все чаще и чаще испытывает приступы депрессии, становится все более непрактичным и рассеянным. По свидетельству близких, его суждения о людях, с которыми он сталкивался в повседневной жизни, часто оказывались недостаточно глубокими, исключая те случаи, когда речь шла о его пациентах. Эти черты особенно усугубились в последние годы его жизни, проходившие на фоне мрачных исторических событий и личных утрат. У окружающих складывалось мнение, что Жане упрямо цепляется за старые привычки и старые понятия. Однако если он принимал какие-то новые идеи, свойственная ему всегда острота ума проявлялась при этой с новой силой. Мадам Пишон-Жане вспоминает, что как только ему пришла в голову мысль о том, что он должен отказаться от чтения исключительно своих любимых старых авторов, таких как Виктор Гюго, он с таким энтузиазмом стал относиться к Марселю Прусту и Полю Валери, что часто цитировал первого и выучил наизусть известное стихотворение второго «Le cimetiere marin» (Кладбище моряков). Жане был человеком постоянных привычек, бережным и аккуратным и являлся страстным коллекционером. Главная его коллекция состояла из историй болезней его пациентов, написанных его собственной рукой. К концу его жизни в коллекции числилось свыше пяти тысяч единиц, и она занимала целую комнату в его квартире. В другой комнате располагалась обширная библиотека, содержавшая уникальное собрание работ старых магнетизеров и гипнотизеров, а также большое количество книг, подаренных ему авторами. Он вел тщательно составленный каталог всех своих книг на карточках. Третью коллекцию составлял достаточно обширный гербарий, содержащий растения, которые он собирал и классифицировал всю жизнь.
Пьер Жане принадлежал к тому поколению ученых, которые считают своим долгом большую часть своего времени и сил уделять официальным академическим занятиям, а также работе в признанных научных обществах и журналах. Он был активным членом Неврологического Общества, Медико-Психологического Общества и особенно Психологического Общества и выполнял различные обязанности в Академии Моральных и Политических наук. Согласно свидетельству всех знавших его людей, Жане был очень пунктуален в отношениях с коллегами. Он не столь часто выступал в Психологическом Обществе, но регулярно посещал все заседания и иногда делал во время выступлений заметки. Если же он действительно принимал участие в обсуждении сообщений, то обычно как бы «переводил» их содержание на язык своих собственных теорий.
Мы не обладаем информацией, позволяющей судить о преподавании Жане философии в лицеях, но можно с уверенностью предположить, что он делал это на том же уровне, на каком позднее преподавал в Коллеж де Франс и других заведениях. По всеобщему мнению, Жане был великолепным лектором. На какую бы тему он ни читал лекцию, аудитория с самого начала слушала его, затаив дыхание. Пастор Уолтер Хортон из Нью-Йорка, посещавший лекции Жане зимой 1921-1922 года, так пишет о его слушателях:
Уже на первой лекции мрачная, обшарпанная аудитория была заполнена до отказа, и всю зиму студенты слушали его лекции с неослабевающим интересом, не обращая внимания на неудобные скамьи без спинок и плохую вентиляцию. Популярность этого курса лекций в какой-то степени можно было объяснить блестящим, поистине вольтеровским остроумием Жане, передать которое не в состоянии никакие попытки, но в основном важностью темы и оригинальностью взглядов автора. Я уверен, что не один я из присутствовавших на его лекциях иностранцев считал, что уже одни эти лекции с лихвой возместили ему расходы на поездку во Францию.55
