Когда я приехал в Париж, чтобы изучить методы Жане, мне было предложено ознакомиться самому с обитателями Сальпетриера и условиями, в которых они жили. Поскольку я прибыл из Цюриха, где работал в клинике Крепелина, я был удивлен тем, как были размещены больные. Я обнаружил, что в одной палате лежат пациенты, страдающие манией преследования, которые оказывали друг на друга эмоциональное воздействие своими фантастическими рассказами. Когда я спросил Жане, в чем терапевтический смысл такого размещения больных, я получил следующий, немало удививший меня ответ: «Я верю этим людям, пока не будет доказано, что то, что они говорят - неправда». Только что до этого я видел молодого человека, который боялся наступать на любую тень, говоря, что там прячется Наполеон, грозящий забрать его в армию. Рядом с ним находилась женщина старше 70 лет, заявлявшая, что мэр Парижа преследует ее своими сексуальными домогательствами. Мне довольно трудно было обнаружить какую-то истину в таких высказываниях. Жане заметил, что его слова озадачили меня. «Видите ли, эти люди страдают манией преследования, и их необходимо тщательно изучить, чтобы добраться до того, что лежит в основе их болезни». Он имел в виду, что фантазии таких пациентов не следует отбрасывать как безумные или рассматривать их, пока не будут вскрыты условия, явившиеся причиной заболевания. Я всегда помнил эти мудрые слова Жане о больных, страдающих манией преследования, также как и многие другие его высказывания, которые играли столь большую роль в его отношениях со студентами. Он обладал сократовским искусством общения с учениками, которого я не видел ни у одного из выдающихся профессоров, преподающих психиатрию. Для Жане такое отношение к ученикам было неотделимо от его понятия психиатрии.62
Один небольшой инцидент показывает, как внимательно относился Жане к своим пациентам и как он заботился о том, чтобы защитить их от бестактностей и любопытства окружающих . Во время одного из пребываний в Сальпетриере пациентки Жане, Мадлен, в больницу нанес визит Президент Республики. Врач-интерн, которым оказался не кто иной, как Жан Шако, сын знаменитого невропатолога, послал за ней, чтобы показать ее президенту. «Доктор Жане, который знает, как я не люблю подобные вещи, - пишет Мадлен в письме сестре от 26 июня 1898 года, - немедленно вмешался, дав Шарко знак ничего обо мне не говорить».63 Некоторые считают, что стремление Жане скрыть подлинные имена пациентов, болезнь которых он описывал заходило слишком далеко. После его смерти пять тысяч, если не более, хранившихся у него папок с историями болезней были сожжены, согласно его завещанию. Нельзя не сожалеть по поводу утраты столь обширных и прекрасно классифицированных материалов, в особенности, когда дело касается таких пациентов, как Леони и Мадлен, но в то же время акт подобного отношения к соблюдению врачебной тайны не может не вызывать уважения.
Что касается семейной жизни Жане, мы можем судить о ней по воспоминаниям его дочери, Элен Пишон-Жане. Она пишет, что ее родители были весьма сдержанны в выражении своих чувств друг к другу, но они никогда не расставались, мадам Жане всегда сопровождала мужа в поездках и была его незаменимой помощницей во всех делах и общественных обязанностях. Жане был нежным и любящим отцом. Несмотря на занятость, он всегда находил время почитать детям книжку после обеда.
Как это было со многими учеными, в юности научные интересы Жане были достаточно разносторонними, но постепенно он ограничил область своих исследований так, чтобы сосредоточить усилия на главной работе своей жизни. В тот период, когда он учился в Эколь Нормаль, там было прекрасно поставлено преподавание греческого и латинского языков, и студенты, изучающие философию, были хорошо знакомы с сочинениями Цицерона и Вергилия, так же, как и с работами французских классиков. Жане, по-видимому, не проявлял особого интереса к античной философии, хотя временами демонстрировал блестящее знание латинского языка. По словам родственников, когда Жане впервые встретился с Д.М. Болдуином, ни тот, ни другой не знали языка своего собеседника, и им пришлось изъясняться на латыни, что было достаточно затруднительно из-за различий в произношении. Жане изучал в школе немецкий язык, но (возможно, под влиянием патриотически настроенной матери) у него, по-видимому, развилось негативное отношение к этому языку. Позднее Жане всегда ощущал, что незнание немецкого языка приносит ему большие неудобства. Что касается английского, он изучил его позднее и прекрасно им владел, хотя говорил с сильным французским акцентом.
