Любопытно также отметить, что появление или исчезновение состояния фуг у большинства из этих пациентов - не только эпилептиков, но и истериков, - всякий раз соответствовало определенным эксклюзивным ситуациям. Оба пациента Шарко впали в это состояние сразу же после получения значительной суммы денег; при этом оба не могли объяснить, как они их потратили. После возвращения в свое обычное состояние, оба чувствовали себя виноватыми и демонстрировали самоуничижительное поведение. Второй пациент Шарко вернулся в нормальное состояние только после того, как его «второму я» удалось ловко избежать последствий, с которыми он, возможно, столкнулся бы, проехав остановку, до которой его поездка была оплачена. Объяснение, полученное в отношении пациента Фореля, выглядит весьма осторожным, но после знакомства со всей историей можно сделать вывод, что пациент имел личные причины для отъезда из Австралии. В таких случаях, так же как и в случаях последовательно множащихся личностей, авторы девятнадцатого века не уделяли должного внимания сознательным или бессознательным мотивациям, лежащим в основе этих личностных сдвигов. В действительности, первой историей болезни, в которой личным мотивациям было уделено должное внимание, считается случай, опубликованный Реймоном и Жане в 1895 году.
К концу восемнадцатого века и на протяжении всего девятнадцатого стали приобретать известность случаи расщепления личности, сначала очень редкие, если не сказать легендарные. После 1840 года их рассматривали уже более объективно, а к 1880 году эта проблему стали обсуждать наряду с другими, находившимися в центре внимания психиатров и философов.
Еще св. Августин размышлял над проблемой единства личности в своей «Исповеди».43 Обдумывая перемену, происшедшую в нем с момента его обращения, св. Августин отметил, что его старая языческая личность, которая, казалось, никогда не напоминала о себе в состоянии бодрствования, несмотря на это должна существовать, поскольку она оживает по ночам в его снах. Он писал: «О, Господи, являюсь ли я самим собой? И, однако, как много различий между мной и тем, каким я являюсь в момент перехода из состояния бодрствования в сон, или возвращения из сна в бодрствование». Это приводит Августина к обсуждению проблемы моральной ответственности сновидца за свои сновидения. Позднее аналогичная проблема ответственности индивида за действия, совершенные его «второй личностью», станет предметом широкого исследования.
Феномен одержимости, столь часто встречающийся на протяжении многих веков, можно рассматривать как вариант множественной личности. Мы уже упоминали о двух формах одержимости: ясная одержимость (при которой субъект ощущает внутри себя две души, сражающиеся друг с другом) и сомнамбулическая одержимость (при которой субъект теряет осознание себя самого, в то время как его телом как бы овладевает некий мистический незваный гость, действующий и говорящий с теми специфическими особенностями, о которых субъект ничего не знает, когда возвращается в сознание). Можно отметить определенное сходство между этими двумя формами одержимости и двумя основными формами множественной личности. Более того, точно так же, как одержимость выступает в явной или скрытой форме, множественная личность может быть манифестной (то есть возникать и развиваться спонтанно) или же проявляться только под влиянием гипнотических манипуляций или автоматического письма.
Возможно, что случаи множественной личности соседствовали с одержимостью многие годы, но оставались незамеченными. К подобному объяснению прибегли историки, чтобы пролить свет на некоторые исторические загадки вроде таинственного «Друга Бога из Оберланда», который, по-видимому, был не иначе как второй сомнамбулической личностью, мистического Рульмана Мерсвина44. В действительности, только после исчезновения явления одержимости в документах месмеристов, а позже и в медицинской литературе стали появляться истории болезней пациентов, у которых наблюдалась множественность личности. Еще в 1791 году Эберхард Гмелин опубликовал случай umgetauschter Persönlichkeit (измененной личности):
В 1789 году, в начале Французской Революции, в Штутгарт прибыли беженцы из числа аристократии. Пораженная их видом, одна двадцатилетняя немецкая девушка внезапно «поменяла» свою собственную личность. Она стала имитировать манеры и стиль поведения одной леди, урожденной француженки, при этом прекрасно говорила по-французски, изъясняясь в то же время по-немецки так, как это делала бы француженка. Эти «французские» состояния возникали периодически как бы сами по себе. В своей «французской личности» девушка помнила все, что она говорила или делала во время своего предыдущего «французского состояния». Будучи немкой, она ничего не знала о своей «французской личности». Гмелин мог легко заставить ее переходить из одной личности в другую, давая соответствующее указание одним лишь движением руки.45
