положении, чем крестьяне. Многие из этих деклассированных интеллигентов, оторванных от земли и неспособных к выполнению какой бы то ни было физической или технической работы, пополняли собой растущую армию безработных; беспомощные, охваченные чувством безнадежности, эти люди все глубже погружались в трясину. Наличие небольшого числа преуспевавших адвокатов, врачей, инженеров и чиновников не меняло общей картины. Крестьянин голодал, но многовековая неравная борьба с окружающей средой приучила его к терпению, и даже в голоде и нищете он сохранял спокойное достоинство и чувство покорности всемогущей судьбе. Иное дело — средние классы, точнее новая «мелкая буржуазия», не прошедшая через такие испытания. Эти люди, политически недостаточно зрелые, обманутые в своих ожиданиях, не знали, куда стремиться, ибо ни старое, ни новое не сулило им никакой надежды. Они не нашли себе места в служении общественному делу, не испытывали удовлетворения, что создают что-то полезное, хотя их деятельность и приносила им страдания. Скованные традициями, они родились стариками, но древней культуры у них не было. Их привлекали современные идеи, но они не поняли их внутреннего содержания, не прониклись современным общественным и научным сознанием. Некоторые упорно цеплялись за мертвые формы прошлого, пытаясь найти в них облегчение своим страданиям. Но и там нельзя было найти облегчения, ибо, как сказал Тагор, мы не должны хранить в себе то, что умерло, так как мертвое несет с собой смерть. Другие стали слабым и жалким подражанием Западу. Так, подобно потерпевшим крушение, в отчаянии ища какой-то надежной опоры для души и тела и не находя ее, они бесцельно плыли в темных волнах индийской жизни.
Что мы могли сделать? Как могли мы вырвать Индию из засасывавшей ее трясины нищеты и безнадежности? Ведь наш народ отдавал «кровь и труд, слезы и пот» не только в течение нескольких лет страстного порыва, страданий и бездействия, а в продолжение жизни многих поколений. Этот процесс глубоко проник в тело и в душу Индии, отравляя своим ядом все стороны нашей общественной жизни, подобно жестокой болезни, которая, разрушая ткань легких, убивает медленно, но верно. Иногда нам казалось, что лучше бы болезнь протекала быстрее и более открыто, подобно холере или бубонной чуме; но эти мысли были преходящи, ибо авантюризм ни к чему не приводит, и заговоры при серьезном заболевании не приносят пользы.
И вот тогда пришел Ганди. Он был подобен струе свежего воздуха, заставившей нас расправить плечи и глубоко вздохнуть; подобно лучу света, он прорезал мрак, и пелена спала с наших глаз; подобно вихрю, он все всколыхнул, и в первую очередь человеческое мышление. Ганди не спустился сверху; казалось, он вышел из миллионных масс индийцев, он говорил их языком и уделял им и их ужасающему положению все внимание.
«Слезайте со спин крестьян и рабочих все вы, живущие их эксплуатацией,— говорил он нам,— уничтожьте систему, порождающую эту нищету и эти страдания». И тогда понятие политической свободы получило новую форму и приобрело новое содержание. Многое из того, что он говорил, мы принимали только частично или вообще не принимали. Но это все были вещи второстепенные. Сущностью его учения были бесстрашие и правда и связанное с ними действие, всегда направленное на благо народных масс. В наших древних книгах сказано, что величайшим даром и для отдельного человека и для народа является
Так совершенно внезапно черный плащ страха был снят с плеч людей — хотя и не полностью. II подобно тому как страх является спутником лжи, так и правда следует за бесстрашием. Индийский народ не стал более правдивым, чем он был ранее, его характер не переменился в мгновение ока, но общая перемена была совершенно очевидной, так как уменьшилась необходимость лжи и притворства. Эта перемена была психологическая, как будто некий специалист по психоанализу, глубоко проникнув в прошлое больного, установил происхождение его комплексов, разъяснил их и тем самым избавил больного от их бремени.
