Ганди был по своей сущности человеком религии, индусом до глубины своей души, но его религиозная концепция не имела ничего общего с догмой, обычаем или ритуалом98. Основа этой концепции заключается в его твердой вере в моральный закон, который он называет законом правды или любви. Правда и ненасилие для него одно и то же или различные стороны одного и того же понятия, для него эти слова почти взаимозаменяемы. Он считает, что воспринял дух индуизма, и отвергает любой текст и любое действие, расходящееся с его идеалистическим представлением о том, что должен представлять собой индуизм, называя их интерполяцией, или позднейшими наслоениями. «Я отказываюсь,— сказал он,— быть рабом прецедентов или порядков, которые я не могу понять и отстаивать на моральной основе». Таким образом, в своей деятельности он совершенно свободен, для того чтобы выбирать пути по своему усмотрению, изменять свои взгляды, приспособляться, развивать свою философию жизни и действия, руководствуясь в качестве высшего критерия только моральным законом в том виде, как он его понимает. Можно спорить о том, правильна или ложна эта философия, но Ганди требует применять этот основной критерий ко всем и особенно к себе самому. И в политике и в других областях жизни это создает для среднего человека трудности и часто порождает недоразумения. Но никакие трудности не могут заставить Ганди свернуть с избранного им прямого пути, хотя в определенных границах он постоянно приспособляется к меняющимся обстоятельствам. Любое преобразование, которое он предлагает, любой совет, который он дает другим, он немедленно применяет к себе самому. Он всегда начинает с себя; его слова и дела соответствуют друг другу, как перчатка на руке. Таким образом, что бы ни случилось, он никогда не теряет своей цельности, его жизнь и работа всегда представляют единое органическое целое. Даже его очевидные неудачи как бы еще более возвышают его.
Как же Ганди представлял себе ту Индию, которую он намеревался построить в соответствии со своими стремлениями и идеалами? «Я буду бороться за такую Индию, в которой беднейшие люди будут чувствовать, что это действительно их страна, в строительстве которой они будут иметь решающий голос, за Индию, где не будет высшего и низшего класса людей, за Индию, где все общины будут жить в полном согласии... В такой Индии не может быть места для проклятия неприкасаемости или такого бича, как алкоголь и наркотики... Женщины будут пользоваться теми же правами, что и мужчины... Такова Индия моей мечты». Гордясь своим индусским наследием, он пытался одновременно придать индуизму своего рода универсализм и признал все религии носителями правды. Он не хотел суживать свое культурное наследие. «Индийская культура,— писал он,— не является полностью индусской, мусульманской или какой-либо другой. Это слияние их всех». «Я хочу,— говорил он далее,— чтобы ветер культуры всех стран как можно свободнее веял у моего дома. Но я не хочу, чтобы он сбил меня с ног. Я не хочу жить в домах других людей как незваный гость, как нищий или раб». Восприняв современные идейные течения, он все же никогда не отрывался от своих корней и цепко держался за них.
Так он принялся за восстановление духовного единства народа, стремясь сломить преграду, отделяющую малочисленную верхушку, проникнутую западным духом, от масс, пытаясь найти живые элементы в старых корнях и, опираясь на них, вывести массы из их оцепенения и неподвижности, привести их в действие. Основное впечатление, которое оставляет его цельная и в то же время разносторонняя натура, — это отождествление с массами, духовная общность с ними, поразительное чувство единства с обездоленными и нищими не только в Индии, но и во всем мире. Даже религия, подобно всему остальному, отходит на второй план по отношению к этому страстному стремлению поднять обездоленный народ. «Полуголодная нация не может иметь ни религии, ни искусства, ни организации»,— говорил он. «То, что может быть полезно для голодающих миллионов, представляется мне прекрасным. Дадим сегодня прежде всего то, что насущно необходимо для жизни, а все то, что украшает ее, придет потом... Я хочу такого искусства и такой литературы, которые могут говорить с миллионами». Все его мысли были всегда поглощены судьбой этих миллионов несчастных обездоленных людей, и все как бы вращалось вокруг них. «Мы должны быть всегда полны готовности и энтузиазма служить миллионным массам». Он говорил, что его самое большое желание — «осушить слезы у всех людей».
