Скинув валенки и побросав шапки, постояльцы несмело, стараясь не измять простыни и полотенец, легли на солому и, подкорчив ноги, закутались бережно одеялом поперек. Одеяла, таким образом, хватило на всех и еще осталось.
От печки несло жаром, хорошо пахла хлебом солома, как в риге, когда молотят рожь. За стеной, в соседнем классе, укладывались и смеялись девчонки.
— Эй вы, пискуши! А мы на кладбище побывали, видели покойников! — похвастался громко Пашка Таракан. — Вот они к вам придут нынче в гости, покойники‑то… Слышите? Обещали прийти! — И застучал кулаками и пятками в стену, чтобы новость была убедительнее.
Девчонки что‑то отвечали, смеялись и тоже стучались и царапали стену.
— Растрепища, твою обновку надо в снегу вывалять… иначе носиться не будет, — вспомнил Шурка и пообещал: — В святки вываляем! Реви не реви, а в сугробе утопим… и за меховой воротник снегу насыплем!
В класс вошел Григорий Евгеньевич в белой нижней рубашке и зимнем пальто внакидку.
— Спать, ребятки, спать… Нуте — с, не разговаривать. Вы там, за стеной!
И все стихло.
Григорий Евгеньевич закутал ребятам ноги своим пальто, унес лампу.
И сразу в класс, в морозное окно, отыскав в нем щелку, заглянула луна и стала светить по — своему — зеленовато — снежным пронзительным светом. Пришлось зажмуриться. И как только Шурка это сделал, к нему тотчас вернулась елочка — беляночка, не та, что оказалась зайцем и ускакала в рощу, а та, которую он сам сотворил на бумаге. И теперь эта елочка, стоявшая на задних лапках, с ушками на макушке — одну веточку придавило снегом, загнуло, другая веточка торчком, — эта елочка теперь была красивее и правдоподобнее, чем в лесу, и больше походила на зайчишку — беляка, чем настоящий заяц, прикорнувший в снегу на лунной поляне возле школы.
Перед рождеством справные хозяева резали поросят, телят, ягнят — кто что имел. Прежде каждый мужик делал это сам. Нынче во многих домах резать животину было некому, хозяйки не брали в руки ножа. Еще курицу, от которой не видывали яиц, распетушье, или какую хромую, обмороженную, драчунью иная мамка под праздник, осердясь и раззадорясь, казнила: зажмурясь, отрубала ей голову топором. Потом охала не один день, жаловалась, что и во сне видится безголовая чернуха.
— Летает по двору, родимые мои, кричит петухом, а кровь из нее так и хлещет… Господи, прости ты меня, окаянную грешницу, курятины, вишь, захотелось! Отведи нечаянную беду, милостивец, от глупой бабы. Вот те крест, не дотронусь больше до топора. Пропади она пропадом и лапша с потрохами, видеть хлебанье не могу, тошнит, сердце переворачивается. Разносолы выдумываем, а там, на позиции, может, мой‑то али твой неделю не емши сидит, а то и того хуже… Не приведи бог, ежели что случится, всю жисть буду себя проклинать…
Поэтому с некоторых пор на селе взялся мясничать по охотке Косоуров. Как‑никак барыш: хрюшки, блеяшки не растил, а во щах наваристо, за работенку хозяйки расплачиваются свежатиной, не жалеют мяснику лучшего куска. Только было непонятно: откуда у тихони, кашлюна, которого ребята между собой и за путного мужика не считали, откуда у него набралось храбрости и ловкости взяться за ножик? Как прикатил он перед войной с березовым кондуктором из Питера и в Тихвинскую, в праздник, спьяна повисел на вожжах в сарае, с этого самого времени от кабатчика не слыхивали толкового слова. Косоуров на сходках умел лишь молчать и стеснительно покашливать, вставлять одно — другое пустяковое слово в мужичью беседу. А тут глядите‑ка — мясник! Да еще бабы говорят — с легкой, счастливой рукой. И зарежет скотину без мучений, и разделает чисто, красиво, — самим приятно, и на базаре мясо из рук рвут, не считаются с ценой, называй, какую хоть.
Косоуров заказал в кузне Вани Духа длинный узкий нож из старой сломанной косы, похожий на всамделишный кинжал, да еще второй ножик заказал, поменьше, для разделки туш, таскал эти ножи вместе с оселком в холстяной, бурой от крови и грязи тряпке, когда мамки звали его резать барашка, порося или бычка. Обидно, — скотину постоянно резали по утрам, когда ребята торчали в школе, резали так, чтобы управиться с мясом, брюховиной и кишками за короткий зимний день. Изредка это событие происходило в воскресенье, да еще резали не ягненка, не теленка, а годовалого хряка, пудов на семь, — было что посмотреть, и не только посмотреть.