Все это сказывалось на настроении. К тому же давала о себе знать усталость. Я никогда не переживал так остро, что условно можно было бы назвать «тоской по родине», признается он в письме Вере Викторовне.
14 апреля 1924 года Л. М. Карахан писал ей: «Сегодня уезжает Давтян. Он расскажет тебе о житье-бытье пекинском. Завидую ему чертовски…»
После бурных мартовских дней относительный спад в работе все чаще вызывает у него уныние.
«Дорогая Верунья, — писал он 21 апреля 1924 года, — сегодня скверно чувствую себя… Здесь ветры вместе с жарой. Отвратительно. Простудился…Но ничего, завтра, наверное, буду опять бодр. А иначе нельзя. Идет борьба вовсю. Трудная. Ибо против нас весь дипкорпус, который засыпает все вокруг золотом.
Скучно здесь дьявольски. По-видимому, начинает сказываться переутомление. Сижу я здесь 8 месяцев. Все время работаешь. А отдыха никакого. А перед этим тоже. Непрерывная работа сплошь без перерыва 1922–1923 годы».
Прошел апрель. Настал май, а с ним и оживление в политической жизни Пекина. Лев Михайлович не оставляет своего намерения побывать у Сунь Ятсена. Он еще не знает, что побывать в Кантоне ему никогда не придется, а свидание с Сунь Ятсеном состоится лишь позже в Пекине.
В начале мая 1924 года китайская сторона проявила интерес к возобновлению советско-китайских переговоров. Естественно, Лев Михайлович всецело поддержал это стремление, хотя оно и противоречило его личным планам, поскольку вызывало задержку намечавшейся поездки в Кантон.
Официальные переговоры между СССР и Китаем возобновились 21 мая 1924 года. Л. М. Карахан согласился, по просьбе китайского правительства, вести эти переговоры в конфиденциальном порядке. Поскольку большинство документов было согласовано еще в марте, то переговоры закончились буквально через несколько дней.
31 мая 1924 года по поручению ЦК партии и Советского правительства Л. М. Карахан подписал с китайским правительством соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской Республикой, которое предусматривало установление нормальных дипломатических и консульских отношений между двумя странами.
Советское правительство подтвердило по этому соглашению свой добровольный отказ от прав экстерриториальности, консульской юрисдикции и ряда других привилегий, которыми пользовались империалистические державы в Китае. Это соглашение было первым равноправным договором, заключенным Китаем с каким-либо иностранным государством.
«Одна гора свалилась с плеч, — писал он 2 июня 1924 года своей жене. — Подписал соглашение с Китаем на этот раз окончательно. Отношения дипломатические восстановлены, и скоро переедем в посольское здание… Дьявольски трудно было добиться результатов с китайцами. Весь дипломатический корпус делал все, чтобы сорвать дело. Но удалось провести всех. Никто не знал, что подписание будет 31 мая, кроме 2–3 лиц, и для дипломатического квартала — это разорвавшаяся бомба. Я рад этому больше всего».
Трудно переоценить историческое значение советско-китайского соглашения от 31 мая 1924 года. Оно было подписано в период, когда главные империалистические державы хозяйничали в Китае, содержали там свои войска и направляли туда военные корабли. Соглашение с Китаем не только завершало нормализацию отношений Советского Союза с крупнейшим государством Азии, но и оказывало большую политическую и моральную поддержку китайскому народу в его борьбе против закабаления иностранными державами. Л. М. Карахан писал в НКИД: «Мы даже самим фактом появления нашего в дипломатическом корпусе наносим брешь общему империалистическому фронту против Китая».
Не прошло и двух недель, как Лев Михайлович, согласовав свои действия с НКИД, предпринял новый шаг, направленный на дальнейшее укрепление политического авторитета Китая. 13 июня 1924 года полпред направил в китайское министерство иностранных дел ноту, в которой предложил возвести дипломатические представительства обеих стран в ранг посольств. Это был смелый шаг. Западные державы рассматривали Китай как неравноправного партнера и обменивались с ним лишь дипломатическими миссиями, возглавляемыми посланниками. Предложение Л. М. Карахана вызвало растерянность и неудовольствие в иностранных представительствах в Пекине и субсидируемых ими органах печати. Ведь Советский Союз был первым государством, назначившим в Китай представителя в ранге посла. Будучи назначенным послом, Лев Михайлович оказался по рангу выше всех своих иностранных коллег в Пекине, которые были лишь в ранге посланников, и стал поэтому старейшиной дипломатического корпуса. Началась настоящая битва по вопросу признания Л. М. Карахана дуайеном. В конце концов он получил официальное признание в качестве дуайена, но иностранные дипломаты в нарушение всех дипломатических правил стали собираться без своего старейшины, под председательством «старшего посланника».
