Консенсус — это примирение с тем, что никому не нравится, но все в какой-то степени могут с этим жить. Когда нужны радикальные перемены, не может идти речь о консенсусе, нет места компромиссам. Тэтчер подхватила фразу фон Хайека: «Выиграйте борьбу идей, прежде чем пытаться выиграть политическую борьбу».Это была как будто ее собственная мысль — ведь она давно поняла, что обязана завоевать людей новой моралью. Слишком долго Британия питалась идеями двух элит.
С одной стороны, английская аристократия, давно живя в обществе частной собственности и капитала, презирала капиталистов. Даже крупные фабриканты оставались для нее торгашами и нуворишами. С другой — лейбористы, начитавшись заумных книг Рассела, Хаксли, анархиста Маркузе, обличали пороки капитала.
И для тех и для других капитализм был чуждой и безжалостной системой. Для Тэтчер — явлением привычным и созидательным. Она знала, что ее отец мог нанимать новых работников, потому что он удовлетворял требования своих клиентов. И чай, и сахар, и пряности для покупателей — все это результат свободы торговли. «Нет лучше школы для понимания экономики рынка, чем бакалейная лавка на углу», — повторяла она.
«Двигатель капитализма — это прежде всего механизм производства товаров массового потребления. Это предметы одежды по доступным ценам, это заводы. Чтобы достичь такого успеха, есть только одно средство: рынок. Первый противник, которого надо одолеть, — это, совершенно очевидно, инфляция, тормозящая инвестиции и пожирающая накопления»[96].
Пресса подхватила ее слова. Газеты пишут о повороте, который совершила в собственной партии миссис Тэтчер. Все отдают должное тому, что она «поднялась над скромной средой своего происхождения ценой больших усилий». Она ничем не обязана семейному богатству, а значит, не будет страдать от типичного комплекса тори — чувства вины за свои деньги. Только госпожа Тэтчер может предложить Британии новую мораль, которой так не хватает в политике.
Так что не только Марина Цветаева считала, что деньги непременно вызывают чувство вины, и полагала, что русские промышленники должны были от нее страдать. Британская кичливая аристократия в середине XX века вдруг почувствовала, что богатство стало крайне немодно. Модным стало равенство. Четверка буйных мальчишек из Ливерпуля подожгла умы проповедями братства и всеобщей любви.
К середине же 1970-х британцы увидели, что и цвета социализма стали линять на глазах. Поблек страх перед мощью СССР и Восточного блока, там на смену послевоенному рывку пришел застой. Берлин показывал миру, что только стена с колючей проволокой и патрули с собаками могут предотвратить массовое бегство немцев из коммунистического рая в Западную Германию. Голос Солженицына долетал до самых глухих провинций острова.
Даже жители шахтерских районов понимали, что так называемое «светлое будущее» лязгает гусеницами советских танков на брусчатке Будапешта и Праги. В газетах и на экранах мелькали картины длиннющих очередей у продовольственных магазинов в странах реального социализма, подтверждая, что пушки там, быть может, и есть, а вот масла совершенно точно нет.
И британцы начинают прозревать… Очумев от 30 лет хаоса, они больше не поминают Кейнса, забывают анархиста Маркузе, перестают апеллировать к идее «общества всеобщего благоденствия». Начинают зачитываться «Открытым обществом» Карла Поппера, работами Фридриха фон Хайека, Артура Кестлера. В это же время получает Нобелевскую премию Милтон Фридман…
В мае 1979 года консерваторы побеждают на выборах, и Маргарет Тэтчер становится премьером. Было бы ошибкой сводить ее политику к ультрарадикальной свободе рынка или видеть в Тэтчер фанатика монетаризма. Да, она называла монетаризм «денежным воздержанием», за которым стоит принцип жизни по средствам. Однако идеи книг «Капитализм и свобода» Фридмана или «Дорога к рабству» фон Хайека — описание того, как социализм убивает предприимчивость и инициативу, — легли ей на душу потому, что отвечали ее собственной морали. К черту возвышенные идеи интеллектуалов, рассуждающих о равенстве! Маргарет не очень жаловала европейские принципы égalité, liberté, fraternité, говоря, что европейцы забыли о главном — о долге.
В отличие от Рузвельта она не уповала на «сто дней», зная, что бежит марафон. Раз она взялась за перелицовку мировоззрения нации, то должна изо всех сил держаться за власть. Не только за сто дней, но даже за один срок у власти не изменить общественного сознания.
На первый срок премьерства Маргарет поставила себе лишь — всего лишь! — задачу: стабилизация экономики и создание таких правил игры, при которых рынок определяет поведение всех субъектов общества и только он назначает им цену.
