Как ни старались выкорчевать товарно-денежные отношения, а эквивалентный обмен товаров по стоимостям вылезал то тут, то там. На черном рынке джинсы стоили не 40, а 200 рублей, замшевая куртка — 500, там можно было «достать» — ключевое слово в жизни советского человека — хоть заграничные сигареты, хоть магнитофон. Были б деньги.
И они, кстати, у многих были! У самых что ни на есть обычных людей, если те были способны производить товар, на который существовал спрос. Ничего нового, все по Марксу. Врачи с зарплатой 140 рублей получали за частный визит по пятерке в час. Преподаватели вузов репетиторством зарабатывали втрое больше того, что им платило государство. В бесплатном здравоохранении за деньги можно было купить одноместную палату, руки лучшего хирурга, послеоперационный уход, импортные лекарства.
За частную практику могли выгнать с работы, за торговлю дефицитом винтили, за покупку и продажу валюты сажали и даже расстреливали. Товарообмен по стоимостям совершался в подполье, но убить его было невозможно. Даже если людей наказывать за следование естественным законам, законы от этого не исчезают и не меняются. Они просто перестают работать на создание богатства общества.
Интеллигенцию «вообще» Великий строй не жаловал, но таланты, надо признать, почитал. Им вменялось в обязанность драпировать реальность гуманными сказочными историями. Так ведь таланты все как один «мыслящие», значит, им-то реальность должна была быть понятной. Донести правду сложно, шаг влево, вправо — внутренняя тюрьма Лубянки, лагерь или психушка. Так в искусстве есть масса художественных приемов, с помощью которых можно было донести до людей сюрреализм перпендикулярно разъехавшихся реальной жизни и догм.
С помощью сатирических подтекстов это виртуозно делали Платонов, Булгаков, Хармс, платя за правду собственными исковерканными судьбами. Наотмашь, с обилием фактов и цифр резал правду-матку Солженицын. Не понимаю, как после его романа «Архипелаг ГУЛАГ» кто-то может называть сталинский террор клеветой, а после «Красного колеса» отрицать, что революция ленинцев переехала Россию и покатила свое красно-кровавое колесо по всей стране, давя любое сопротивление. А из его повести об одном только дне лагерной жизни репрессированного крестьянина можно узнать всю правду о лагерях. «Один день Ивана Денисовича» — не самый плохой день в жизни героя, скорее — хороший. Засыпая на нарах, Иван Денисович перебирает в голове его радости. В тот день его могли бы расстрелять, посадить в карцер за невыполнение нормы укладки кирпича, но повезло: и раствор подвезли, и кирпич подвернулся, и много других мелких удач в тот день случилось…
Эти произведения были каплями запрещенной литературы в море литературы «партийной и народной». Талантливые авторы помогали обманывать народ. Положим, те, кто умер на заре Великого строя, могли еще искренне верить в его созидательность — Горький, Николай Островский, Шолохов, Фадеев умерли, не успев отрезветь от обмана, который им подсунул строй, или умерли именно потому, что отрезвели. Но дальше-то! Дальше сознание самих «мыслящих и образованных» раздваивалось при виде пропасти между правдой жизни и правдой социалистического реализма.
У каждого из оставшихся в истории советской литературы писателей можно найти россыпь крупиц горькой иронии, вкрапленной в сюжеты о том единственным конфликте, который был дозволен соцреализмом, — о конфликте между «хорошим» и «очень хорошим». И все же вся правда о той действительности была не нужна даже самим мыслящим и пишущим.
Как и дореволюционных либералов, их больше заботило отсутствие прав для себя, а не для народа. Тут они быстро вспоминали, что критика власти всегда была флагом «образованного класса».
Противостояние шестидесятников советскому строю началось тогда, когда хрущевская оттепель сменилась брежневским закручиванием гаек. Они пытались протестовать против ввода войск в Чехословакию, против разгрома выставок художников — проходились по верхушкам произвола Великого строя, но о гнилости его фундамента не произнесли ни звука. Почти все они сами верили в то, что можно построить «социализм с человеческим лицом».
Это нехватка интеллектуальной смелости, боязнь быть честным даже с собой, помноженная на ту или иную степень безразличия к жизни народа. Ведь их собственная жизнь была не столь удручающа, они были частью номенклатуры.
У них были членство в Союзе писателей, спецполиклиники, рестораны Дома литераторов и Дома кино, их пускали за границу в обмен на то, что они там подоврут или хотя бы умолчат о чудовищной правде жизни своего народа.
