Деньги, как правило, не тема в детских книжках, разве что в «Буратино» сюжет крутится вокруг денежек, зарытых на Поле чудес. А вот замечательный детский писатель Николай Носов в одной из книг серии «Приключения Незнайки» отправляет малышей-коротышей в мир капитализма, где были деньги — фертинги и сантики. Друзья быстренько устроили там революцию и денежки отменили. Ну кто заставлял автора промывать мозги деткам?
В такой полусказочной атмосфере пребывала почти вся советская интеллигенция, в среде которой модно было подчеркивать непрактичность и бессребреничество. Крохотными крупицами правда прорывалось в сознание «мыслящих», робкими стежками ложилась на бумагу. Останавливал не только страх наказания, просто интеллектуальная смелость — штука крайне неудобная для жизни.
У Юрия Трифонова тема денег представлена, пожалуй, шире, чем у других советских писателей. В его романе «Утоление жажды» появляется совершенно нетипичный для героев Великого строя персонаж, экскаваторщик Нагаев, который мотается по всей стране с одной целью — заработать как можно больше. «Нагаева не любили. Его считали жмотом — "за копейку удавится"» — и одновременно завидовали его известности, уважению, которым он пользовался у начальства, «его умению работать и крупным деньгам». Мимоходом всплывают и другие штрихи социалистического производства — разряды рабочим повышаются… за деньги! Проще говоря, за взятки.
Мается безденежьем трифоновский герой повести «Обмен». На лечение матери ему нужно занять денег — «такая гадость: занимать деньги». Занимает-таки у коллеги по работе Тани, с которой у него был короткий роман: «Из-под кипы чистого белья она достала газетный сверток, развернула и дала Дмитриеву пачку денег». А Таня, оказывается, копила деньги целый год (!), чтобы купить себе новое пальто. Но не купила, потому что магазины были пусты. Так пусть лучше мужчина, от любви к которому она так и не излечилась, на эти деньги вылечит свою маму. Минуточку, почему для лечения мамы были нужны деньги, раз при Великом строе была бесплатная медицина?! Была. Только без денег мать было не вылечить.
Александр Бек сумел издать свою книгу «Новое назначение» в Германии. Вот где правда-то! Не эпохальное осмысление исторических изломов, а обыденная правда, которая шрамами ложилась на жизнь каждого. Герой книги ударно вкалывал на стройках социализма, прошел путь от инженера-стажера до наркома танковой промышленности, чудом избежал репрессий, преданно служил партии. И вдруг его назначают послом в неприметную страну. Здоровье разрушено суровым режимом, который герой сам себе создал, отдавая все силы Великому строю, он умирает от рака. В больничном одиночестве крутится в голове одна мысль: «Почему он так поступал? Ведь понимал, где правда». Понимал, что нельзя строить завод как приказывали, понимал, что врали на партсобраниях, приписывая цифры к выполнению планов. Все понимал, но… В последний момент сердце ухало, и, закрывая глаза на правду, он ставил свою подпись под ложью. И вот теперь от этой лжи корчится отравленное тело. От нее нестерпимая боль.
Претензии к «мыслящим» того времени не в том, что они не подхватили крик Солженицына, а в том, что они, подобно интеллигенции дореволюционной, не очень-то думали о жизни народа. Они жили собственными обидами на Великий строй: кладут на полку фильмы, приходится писать в стол. Но даже в тех фильмах, что ложились на полки, в неопубликованных книгах они не пытались объяснять всю бесстыжую бессмыслицу того строя. Сложилась у русских мыслящих и оппозиционно настроенных традиция замыкаться на собственных обидах и претензиях к власти. Они удивляются, почему народ их не слышит. Так они и не прикладывали усилий, чтобы быть услышанными. Зато винить народ в том, что тот мало что понимает, — это у «мыслящих» запросто.
А что народ может понять о той правде? Память хранит нас от сомнений в незряшности собственной жизни, услужливо вытаскивает из собственного архива счастливые картинки: как радостно было отправлять детей в лагеря к Черному морю, накрывать на Новый год стол с мандаринами… Из нынешнего настоящего та жизнь кажется сносной, а то и ностальгически прекрасной.
Это сегодня мой муж поражается, как в школьные годы ему не приходила в голову простая мысль, что жизнь его родителей и их односельчан в 1960-х мало чем отличалась от жизни крепостных. Глядя назад, понимаешь больше. А тогда, в те годы, мы, что же, были совсем слепы? Тут надо отдать должное мифотворцам — они не жалели денег, не скупились на награды номенклатурным талантам за создание шедевров поп-культуры, которые укрепляли веру в то, что жизнь делается все краше. А теперь отраженный свет «той жизни» и становится предметом ностальгии.
