«Замедление оздоровления этой осенью — предсказуемый результат провала администрации организовать значимый вброс денег за счет займов. В следующие шесть месяцев абсолютно все будет зависеть от того, создадите ли вы платформу для громадных расходов на ближайшее будущее. Вы слишком мало тратите, — пишет в своем письме Кейнс. — Это неудивительно: вы не решили, на что тратить, вы импровизируете»[61].
В отличие от Рузвельта Кейнс не был идеалистом. Не считал, что забота об общем благе оправдывает ошибки. Он призывал Рузвельта быть последовательным и лучше расставлять приоритеты, чтобы вместо побед не получить провалы.
Их личная встреча произошла двумя месяцами позже, в феврале 1934 года, и разочаровала обоих. Кейнс убедился, насколько Рузвельт слабо разбирается в экономике, а FDR счел, что он разговаривал не с экономистом, как он сам, а с математиком, оперирующим заумными понятиями.
Спор между великим реформатором и великим ученым, прикрытый уважением и полный скрытой неприязни, имеет много параллелей с теми коллизиями, которыми сопровождалось развитие России в последние 27 лет. Действительно, дьявол в деталях, в нюансах. Время простых решений прошло еще во времена Рузвельта и Кейнса. Впрочем, едва ли оно когда-либо было…
Кейнс не был кабинетным ученым, он жил в постоянной схватке с жизнью, так ему на роду было написано. Бабушка твердила ему: «Ты должен вырасти очень умным, раз живешь в Кембридже».
Именно там Джон Кейнс родился. Отец был профессором, мама писателем. Там же и учился и многие годы с перерывами работал. Он заработал огромное состояние на бирже во время бума рубежа 1920-х годов и… все потерял. Взял кредит, создал собственный инвестиционный фонд, снова сделал за пару лет огромное состояние. После первого банкротства родилась одна из его шуток-афоризмов: «Здоровый банкир — увы! — не тот, кто предвидит опасность и избегает ее, а тот, кто идет ко дну по всем правилам, вместе со своими клиентами, так что никто не может быть к нему в претензии». Он бился сам за свои деньги, на собственной шкуре постигая законы накопления капитала, и прекрасно знал, откуда берется богатство. Что-то я не припоминаю ни одного из российских экономистов, кто хоть раз рискнул бы собственной копейкой и мог бы личным опытом обосновывать то, о чем берется судить…
В 1920-х годах Кейнсу сопутствовала фантастическая удача, и он, как и многие другие, полагал, что постоянный экономический рост органичен послевоенному капитализму. Тем больнее ему было второй раз потерять все состояние во время кризиса 1929 года, хотя он уже стал весьма искушенным финансистом. Всякий, кто видел толпы безработных, очереди за кружкой супа в Англии, Штатах или Европе, был убежден: капитал безнадежно болен, он не справляется с разрушительной силой собственных законов. Нужны новые инструменты, которые можно было бы встроить в этот организм, не разрушая его, но постоянно подправляя и ремонтируя.
Кейнс относился к учению Маркса как к «старью из прошлого века». Уже никто не сомневался, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Открытые Марксом законы казались самоочевидными, и все, включая самого Кейнса, пользовались ими вовсю. Марксизм же к тому времени полностью свели к Марксовой вере. В странах Атлантики утверждение Маркса о том, что «пролетариат нищает абсолютно», не работало, поскольку доходы рабочего класса росли. Кейнс не считал нужным рассуждать о том, как капитал учится разрешать свое самое глубокое противоречие — между собой и трудом. Вот разработать теорию, которая предотвратит кризисы, падение уровня жизни рабочего и разрушение общественного богатства, — задача, достойная великого ума, а все Марксовы абстракции, какое-то восхождение от них к конкретике — это все от лукавого.
Для него важнее психология человека. Она не играет роли только в обществах, которые построены на полном подчинении человека воле государства, как в СССР и Китае. В обществе же, основанном на свободных, добровольных отношениях, люди действуют сообразно своим ожиданиям и предпочтениям. Свобода — главное, что ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов.
Доходы растут, но выясняется, что по мере их роста человек склонен все меньше тратить и побольше откладывать. Совокупный спрос — общая склонность людей тратить деньги — растет медленнее, чем производство товаров. Если не учитывать эту склонность человека и не поддерживать совокупный спрос, то вот вам и дорожка к очередному кризису. Преодолеть склонность человека к сбережению невозможно и не нужно, это свойство разумного человека. Но когда эта склонность тормозит экономику, на сцену должно выйти государство с новыми инструментами.
Один из них — рост государственного долга, его нельзя бояться. Придет подъем экономики, и государство сумеет расплатиться с долгами. Второй — не бояться печатать деньги: инфляция — меньшее зло, чем застой и падение производства. Долги и инфляция ведут, конечно, к обесценению денег, но, если повышение цен плавное и предсказуемое, это не такая уж беда.
