Во время того кризиса применялась главным образом именно кейнсианская классика — снижение ставок процента для оживления производства, рост государственного долга для увеличения спроса и вливания в ключевые отрасли экономики, в каждой стране — в свои. Кейнсианская теория встретила XXI век «на коне».
В России же все было, как всегда, немного по-другому. В ней не рушились банки, как в Европе, не ложились набок целые отрасли, в отличие, например, от автомобильной индустрии Америки. Не было долговых трагедий, как в Греции или чуть позже в Италии. Не прошел кризис тайфуном по нашей экономике — так, поштормило немного. Государственные российские мужи повторяли, что до нас докатилась волна кризиса из США, но мы с ней справились.
Это полуправда. Причиной того, что тайфун обернулся относительно управляемым штормом, была слабая интегрированность страны в мировую экономику. И тем не менее в тот шторм и предприятия, и банковскую систему еще как качало! До сих пор компании не вышли на те уровни прибыльности, которые имели в середине нулевых. Банки поменьше в кризис полегли-таки, их охапками скупали банки первого эшелона. А уж по людям тот кризис прошелся именно тайфуном. У них деньги кончились и больше уже не начинались.
В нулевых деньги возникали буквально из воздуха. Казалось, что это происходит благодаря бурному развитию экономики. Цены на российские акции и на недвижимость росли как на дрожжах, царила атмосфера экономического бума. Это было время, когда «можно было собрать в одни руки с пяток подмосковных заводиков — где в цехах уже шустро клепали компьютеры по китайским схемам, а по дворам еще сновали бродячие собаки, — нарядно и нехлопотно упаковать их в презентацию и, представив в виде высокотехнологичного концерна, легко собрать на лондонской бирже ярд»[63]. Топ-менеджеры корпораций получали пятизначные долларовые зарплаты, отдыхали летом на Лазурном Берегу, зимой катались на лыжах в Швейцарии, среднему классу было вполне по карману пару раз в год смотаться на пляжи Турции или Египта. Привычными стали горячие туры на Гавайи «всего за 10 тысяч долларов» и имидж-консультанты для заурядных менеджеров среднего звена. Зеленые выпускники институтов нагло требовали на собеседованиях пару-тройку тысяч долларов, корпоративный телефон и кредитную карту, начальники департаментов продаж получали больше, чем хозяева предприятий в Польше или Испании.
Только в том не было нашей заслуги. Это в остальном мире было слишком много денег. Международный капитал искал, куда вложиться, и воспринимал Россию, где еще действовала инерция реформ, как новый растущий рынок. Инвестиционные банкиры Европы легко давали русским кредиты, выводили их компании на размещение акций на биржах лондонского Сити. Из этих денег, которые текли в страну рекой, как раз и платили немыслимые зарплаты и бонусы, а российские компании набирали новых сотрудников. Все пребывали в иллюзии радужных перспектив. Страна богатела взаймы.
И вдруг осенью 2008 года поток денег иссяк — страны Атлантики бросились спасать собственные бизнесы. Их банки очнулись от эйфории, ужаснулись тому, какую кучу сомнительных кредитов они уже раздали, и принялись кардинально пересматривать управление рисками. Заемщики, которые еще вчера казались платежеспособными, в новых условиях на кредит рассчитывать не могли.
Давать деньги российскому государству теперь стало слишком рискованно. Ведь Россия в конфликте с Грузией, там наехали на нефтяную компанию ТНК-ВР, там разгорелась склока с международным металлургическим концерном «Мечел». В восприятии финансовых рынков страна из «растущей экономики» превратилась в «страну с нестабильной экономикой», ее кредитный рейтинг упал ниже плинтуса. Тут же утратили кредитную привлекательность и российские компании, и банки, которые вдобавок уже набрали долгов будь здоров. Вылезли наружу все слабые места российской экономики, на которые закрывали глаза, пока некуда было девать деньги. Финансовые рынки на Россию закрылись, и в стране все схлопнулось.
Инструменты борьбы с кризисом оказались вне контроля России. Пошли невозвраты кредитов, госбанки харчили банки помельче, становясь монополистами. Предприятия бросились резать расходы, пытались хоть как-то перекрутиться с обслуживанием уже набранных кредитов. Государство было готово помочь им в решении проблем только одним способом: скупкой их акций в обмен на кредиты. К слову сказать, не кажется ли вам, что это те же ненавистные вам залоговые аукционы 1995 года, только наоборот? Хотите денежек государства? Отдайте-ка ему ваши акции. Точно по Марксу: в кризис происходит концентрация капитала в руках крупняка. А самым крупным капиталистом в России остается государство. В годы того кризиса все государственные монстры — Газпром, Сбербанк, «Аэрофлот» — только укрепились, почти всех конкурентов помельче снесли.
