В вопросе занятости государство вообще заняло интересную позицию: безработицы мы не допустим, но проблема это не наша, а ваша, господа капиталисты. Разбирайтесь с ней сами, а мы, если что, можем не только в Пикалево приехать, учтите… С тех пор безработица у нас скрытая — в виде мизерных зарплат, которые к тому же еще и постоянно задерживают.
Государство так задавило экономику, что само лишило себя инструментов ее оздоровления. Суть оздоровления рыночной экономики — найти ювелирные методы штопки дыр, добавив в рынок «щепотку государства». А у нас уже некуда добавлять государства, оно и так подмяло под себя рынок. Поэтому, как только заходит речь о реформах, тут же все сводится к одному вопросу: как именно государству распределять деньги и кого ими поддерживать. То есть не о том речь, как создавать, а о том, как делить.
Государственные мужи, как водится, не вынесли из того кризиса никаких уроков. В стране никакими реформами не пахнет. Экономику пытаются регулировать в основном запретами.
Уже упомянутая Айн Рэнд пишет о том, как еще в XVI веке во Франции политики решили поддерживать предпринимателя, только не знали как. Собрали фабрикантов, и министр финансов при короле Людовике XIV попросил у них совета. Чем помочь? Один из фабрикантов ответил: «Laissez nous faire!»[64] — «Дайте нам работать». Попросту — «Не мешайте!».
Не жалует Рэнд государственников, считая, что они только мешают капиталу создавать богатство общества, бесконечно споря о «частных, вырванных из контекста сиюминутных вопросах, никогда не допуская их обобщения, не упоминая об исходных принципах и конечных последствиях и тем самым обрекая своих последователей на своеобразное расщепление рассудка». Они нагоняют словесный туман, утаивая два важнейших факта: производство и благосостояние — это плоды человеческого разума, а государство — это всегда принуждение. Но человеческий мозг не может работать из-под палки[65].
Кейнс призывал Рузвельта не кошмарить крупных капиталистов, а поощрять их. «Вы можете делать с ними все, что угодно, —объяснял он, — если будете обращаться даже с самыми крупными из них не как с волками и тиграми, а как с домашними животными, хотя и плохо воспитанными и не так выдрессированными, как вам бы хотелось»[66]. Если с ними обращаться жестоко, рынок не поможет нести бремя нации. А вот для Айн Рэнд эти слова Кейнса звучат аморально: капиталисты несут бремя нации, а государство, видите ли, вольно их приручать или наказывать. Самых полезных членов общества превращают во вьючных животных!
Можно еще спорить, действительно ли государство тормозит развитие в странах Атлантики, но уж в России это медицинский факт. Кошмарить тут капиталистов — это само собой разумеется, и даже приручать их совершенно ни к чему — государство же сильнее. Самые поразительные истории — это истории человеческих ошибок. На ошибках Рузвельта поучиться не вышло, хоть нашего президента с ним часто сравнивают. Правда, не факт, что это комплимент. Да, внешняя политика Рузвельта отличалась гибкостью, реализмом и осторожностью и принесла ему заслуженную славу. Но что касается экономической сферы, то именно «американские горки» 1930 года, когда экономику Штатов бросало то в жар, то в озноб, скорее подтверждают мысль о том, что, если государства слишком много, оно становится слабым. Российское же государство, скрутив в бараний рог рынок и частный капитал, явно лишило себя экономического фундамента и держится на одном ручном управлении. А рыночная экономика уже не сложится сама собой, спонтанно, просто от того, что людям позволят менять свое зерно на холсты, а холсты — на сюртуки. Как и во времена Витте и Столыпина, в России сегодня снова надо запускать рыночный механизм с помощью реформ сверху. Осмыслить опыт 1990-х, доделать все, что не получилось тогда. Вместо этого наши модельеры общественного устройства мастерски нагоняют «словесный туман, расщепляющий рассудок». Ссылки на Кейнса, сравнения с Рузвельтом имеют мало смысла — не тот контекст. Российские мужи по-прежнему не в силах поступиться последней священной коровой, оставшейся от Великого строя, — мифом о том, что государства должно быть много.
Так проще. Ведь для реформ нужно общественное согласие, а в России у людей нет убежденности, что рынок — единственное устройство, при котором производятся деньги. Они с тоской смотрят телевизор, слушая разноголосицу государственных мужей и доморощенных экспертов… Сплотить своих граждан, чтобы нация видела будущее страны одинаково, — самая сложная задача.
Один из немногих, кому это удалось, — Людвиг Эрхард. Он создал капитал в собственной стране заново. Сумел сплотить народ, который поверил в его реформы, хотя начинал он даже не с нуля, а с минусовой отметки. Ведь речь идет о послевоенной, разрушенной, полностью деморализованной Германии.
