В магазинах появились продукты, на зарплаты стало можно жить, но народ все равно не был доволен. Сыпались упреки, что денежная реформа оказалась конфискацией, что сбережения мелких вкладчиков и крупные состояния уравняли. Стрелы критики летели, конечно, в Людвига Эрхарда. И соратники по партии, и сам канцлер ставили ему в вину уменьшение долгов крупных концернов: лучше бы меньше конфисковали у простых людей. Критиковали его и за налоговую реформу — общий объем налогов снизился-таки довольно ощутимо, на треть.
Введение рыночного хозяйства — именно введение, жесткое и административное — вызвало волну банкротств и увольнений. Пока рейхсмарка была фантиком, предприятиям было почти безразлично, сколько нанимать рабочих и сколько им платить. А настоящие-то деньги требуют счета. Хотя взамен предприниматели получили стимул к переоснащению производства, в 1950 году снова начался спад производства, подскочил уровень безработицы. Радость по поводу полных прилавков сменилась разочарованием такой силы, что две трети населения мечтало о том, чтобы правительство вернуло систему государственного контроля над ценами. Министра экономики критиковали уже все, кто только мог.
Эрхард же объяснял парламенту: «Или мы потеряем нервы, поддадимся злобной критике, и тогда мы снова окажемся в состоянии рабства. Тогда немцы снова потеряют свободу, которую мы им столь счастливым образом вернули, тогда мы снова вернемся к централизованному экономическому планированию, которое постепенно, но неотвратимо приведет нас к принудительной хозяйственной системе… и, наконец, к тоталитаризму»[73].
А перед глазами у западных немцев — только что образовавшаяся Германская Демократическая Республика. Советский Союз прикладывал все силы, чтобы там шел экономический рост, его темпы были вполне сравнимы с ростом экономики Западной Германии, только в ГДР не росли цены и не было безработицы. Западные немцы требовали, чтобы у них было не хуже.
Короче, нельзя сказать, что немецкий автомобиль, который Эрхард построил буквально за четыре-пять лет, сразу уверенно покатил по автобану. Лишь к рубежу 1950-1960-х народ поверил в то, что реформы, которые министр экономики пробивал с нечеловеческим упорством, действительно сложились в чудо.
Эрхард не мог не считаться с социалистическими настроениями немецкого общества. Да и в остальной Западной Европе после Второй мировой они были сильны. Нельзя было не признать, что СССР, который вынес главное бремя войны, сумел за считаные годы восстановить разрушенную европейскую часть страны. Нельзя было не видеть, что в советские города вернулось изобилие, о цене которого на Западе никто знать не мог. Нельзя было отрицать подъем в странах соцлагеря: экономическое — а фактически и политическое — объединение, к которому Европа шла полвека, а Восточный блок — меньше пятилетки, дало импульс ускоренному восстановлению экономики. В Восточной Европе отсутствовала безработица и были бесплатные медицина и образование. Глядя на восток своего континента, население его западной части требовало от собственных правительств взять от социализма «все лучшее». Во всех западноевропейских странах усиливалось влияние государства — в основном в рамках кейнсианской теории. Везде граждане требовали от государства активной социальной поддержки и справедливого перераспределения национального дохода. И хотя социализма — или коммунизма — à la russe на Западе не хотел никто, постоянное стремление совместить рыночное и плановое начала в экономике никак не ускоряло развитие, скорее наоборот. Особенно ярко это проявилось в Великобритании, как мы увидим в очерке о Маргарет Тэтчер.
Что же касается Германии, то там не забыли Франца Оппенгеймера, который пытался сконструировать гибрид капиталистического и социалистического начал. В 1950-х складывается фрайбургская школа — группа ученых, называвших себя сторонниками ордолиберализма. Чисто немецкая затея — государство должно создать и охранять либеральный порядок, Ordnung. Но сам либеральный порядок — частная собственность и свобода рынка — должен оставаться основой системы.
